Свекровь настаивает на праздновании Нового года в деревне, а я не хочу надевать валенки вместо каблуков

Я листала каталог вечерних платьев на планшете, когда телефон Дмитрия завибрировал на журнальном столике. Он вышел из душа, взял трубку, и по тому, как изменилось его лицо, я поняла — звонит Тамара Степановна. 

Моя свекровь обладала удивительным талантом портить настроение на расстоянии трехсот километров.

Дима слушал, кивал, хотя его никто не видел, вставлял "да, мам" и "понимаю, мам". Я вернулась к каталогу, прокручивая изумрудное платье в пол — как раз то, что нужно для корпоратива Димы двадцать восьмого. 

Новый год мы планировали встретить дома, вдвоем, с шампанским и видом на ночной город из окон нашей квартиры на четырнадцатом этаже.

— Мам, мы обсудим и перезвоним, — Дмитрий положил трубку, потер переносицу. Жест усталости, который я научилась распознавать за пять лет брака.

— Что на этот раз? — я не подняла глаз от экрана.

— Хочет, чтобы мы приехали на Новый год. К ним. В Сосновку.

Я отложила планшет, посмотрела на мужа. Он стоял у окна в домашних штанах, плечи ссутулены, взгляд виноватый.

— Дима, мы договаривались. Дома встречаем. Вдвоем.

— Я знаю. Но она одна. Говорит, что в прошлом году мы тоже не приехали, и позапрошлом. Что она старая, последние годы, хочет с семьей.

— Она не старая, ей шестьдесят два. И не одна — там вся деревня родственников.

— Вик, ну давай хотя бы обсудим. Может, правда стоит...

— Нет, — я скрестила руки на груди. — Я не хочу встречать Новый год в доме без нормального отопления, где нужно носить три свитера и валенки. Где туалет на улице. Где вместо душа — баня раз в неделю.

— Там не так плохо...

— Там именно так плохо, — я открыла шкаф, достала бокал для вина. — Я была там один раз, на Пасху. Помнишь? Я три дня отмывалась после этой поездки. В доме пахнет печкой, сыростью и старостью.

— Вика, это дом, где я вырос...

— И слава богу, что вырос и уехал, — я налила красного, сделала глоток. — Дим, я понимаю, что это твоя мать. Но я не хочу провести праздники в глухой деревне без интернета, без горячей воды, в обществе троюродных теток, которые будут спрашивать, когда мы детей заведем.

Дмитрий поставил стакан в раковину, облокотился о столешницу.

— Она скажет, что ты меня отбила от семьи.

— Пусть говорит. Она и так это говорит. Я слышала на той Пасхе, как она жаловалась соседке — мол, сын женился на городской штучке, теперь нос воротит от деревни.

— Она не так имела в виду...

Он молчал, глядя в окно. За стеклом темнело — декабрьский вечер наступал рано, фонари внизу зажигались один за другим, город готовился к предновогодней суете. Наш мир — теплый, светлый, с асфальтом под ногами и супермаркетом в пяти минутах ходьбы.

А Сосновка — это три часа на электричке, потом полчаса на автобусе, который ходит два раза в день. Деревня на сто домов, половина из которых пустые. Магазин, где продается только самое необходимое — хлеб, молоко, консервы. Дороги, которые размывает после каждого дождя. Дом Тамары Степановны — покосившийся сруб с двумя комнатами, печкой и колодцем во дворе.

На следующий день Тамара Степановна позвонила мне. Напрямую, минуя Диму. Я ехала с работы в такси, когда высветился номер.

— Виктория, здравствуй, — голос сухой, официальный.

— Здравствуйте, Тамара Степановна.

— Дмитрий сказал, что ты против приезда на Новый год.

Я поправила сумку на коленях, посмотрела в окно. Такси стояло в пробке, вокруг — вереница огней, витрин, предпраздничной иллюминации.

— Мы хотим встретить Новый год дома. Вдвоем.

— Семья должна быть вместе в праздники, — назидательно. — Я одна. Мне тяжело.

— Это не мои дети. Дмитрий — мой сын. Ты его жена. Ваше место здесь.

Я сжала телефон, сдерживаясь.

— Тамара Степановна, я понимаю ваше желание. Но нет. Мы не приедем.

Пауза. Потом голос стал холоднее, тверже.

— Значит, ты запрещаешь Дмитрию приехать к матери.

— Я ничего не запрещаю. Дима взрослый человек, сам решает. Но я не поеду.

— Понятно. Значит, разлучаешь нас. Отбиваешь сына от семьи.

— До свидания, Тамара Степановна, — я сбросила звонок.

Руки дрожали. Я положила телефон в сумку, откинулась на сиденье. Водитель искоса глянул в зеркало, но промолчал.

Вечером Дима вернулся хмурый. Я готовила ужин, он сел за стол, молча открыл пиво.

— Мама звонила тебе.

— Звонила, — я помешивала соус, не оборачиваясь.

— Сказала, что ты нагрубила.

— Я сказала правду. Мы не поедем.

— Вик, ну почему ты так не любишь мою мать?

Я выключила плиту, обернулась к нему.

— Я не люблю деревню, где она живет. Не люблю холод, отсутствие удобств, вопросы про детей от незнакомых людей. Не люблю притворяться, что мне там хорошо.

— Можно потерпеть три дня. Ради нее.

Дмитрий поставил бутылку, встал.

— Она так не считает.

— Считает. И ты знаешь.

Мы стояли на кухне друг напротив друга. Дмитрий — в рабочей рубашке, уставший, с виноватыми глазами. Я — в домашних штанах и топе, твердая, несгибаемая.

— Я поеду, — сказал он тихо.

— Один?

— Если ты не хочешь — да, один.

— Хорошо, — я вернулась к плите. — Езжай.

Он ушел в комнату. Я накладывала пасту в тарелки, зная, что ужинать будем молча.

Прошла неделя. Дмитрий заказал билеты на электричку на тридцать первое декабря, утром. Я купила изумрудное платье — то самое, из каталога. Дорогое, облегающее, с открытой спиной. Надену его на корпоратив, а потом — дома, просто так, для себя. Налью шампанского, включу фильм, встречу Новый год в тепле и комфорте.

Дмитрий пытался уговорить еще несколько раз. Предлагал компромиссы — приедем на день, переночуем и уедем. Или приедем второго января, просто поздравить. Я качала головой. Нет. Ни на день, ни на час.

Тамара Степановна звонила Диме каждый вечер. Я слышала обрывки разговоров — она плакала, говорила, что последний Новый год встречает, что больше не увидится с сыном. Дмитрий бледнел, уверял, что все будет хорошо, что он приедет.

Двадцать восьмого был корпоратив. Я надела платье, туфли на шпильках, сделала укладку. Дмитрий проводил меня взглядом — долгим, оценивающим.

— Красивая, — сказал он.

— Спасибо.

— Жаль, что я не увижу тебя в этом платье на Новый год.

— Твой выбор, — я взяла клатч, вызвала такси.

Корпоратив прошел шумно. Коллеги пили, танцевали, обменивались подарками. Я улыбалась, поддерживала разговоры, но мысли были дома. Дмитрий там один, собирает сумку в Сосновку. Укладывает теплые вещи, термос, гостинцы для матери.

Вернулась после полуночи. Дмитрий спал. Я разделась, легла рядом, смотрела в потолок. Где-то в трехстах километрах Тамара Степановна топит печь, готовит дом к приезду сына. Стелит на кровать чистое белье, достает из погреба соленья, печет пироги.

А я лежу в теплой квартире, в шелковой пижаме, под пуховым одеялом. И не чувствую ни капли вины.

Утром тридцать первого Дмитрий встал в шесть. Я проводила его до двери, поцеловала в щеку.

— Передавай маме поздравления.

— Угу, — он взял сумку, вышел.

Дверь закрылась. Я вернулась в постель, проспала до одиннадцати. Встала, сварила кофе, села у окна. Внизу город готовился к празднику — люди несли елки, пакеты с продуктами, дети бегали с хлопушками.

Я ответила: "Грейся. Хорошо встретить."

Больше он не писал.

Вечером я надела изумрудное платье, накрасилась, налила шампанского. Села у окна, смотрела на город — он сверкал огнями, гирляндами, салютами. Красиво. Тепло. Цивилизованно.

А Дмитрий сейчас сидит в холодном доме, в валенках и свитере, слушает, как мать жалуется на жизнь. Ест пироги, запивая самогоном. Встречает Новый год под бой курантов из старого телевизора с антенной.

Я подняла бокал, посмотрела на свое отражение в темном стекле. Женщина в дорогом платье, с бокалом шампанского, в теплой квартире.

Победа?

Наверное.

Хотя почему-то праздник казался пустым.

Но я не поеду в Сосновку. Ни в этом году, ни в следующем. Пусть Дмитрий ездит сам, если совесть не дает покоя. А я останусь здесь. В своем мире. Где есть отопление, горячая вода и туалет в квартире. И это не обсуждается.