Свекровь не позвала меня на день рождения, зато позвала бывшую мужа

Про первую жену Вити я знала ещё до свадьбы. Пятнадцать лет брака — это не тайна, которую скрывают. Витя сам рассказал: сошлись рано, прожили долго, разошлись тихо, без скандалов и без детей. Обиды у него на Нину не было, у меня — тем более. Прошлое есть прошлое, оно у всех есть.

Чего я не знала — так это про его мать. Что Вера Николаевна за пятнадцать лет приросла к невестке так, будто та ей родная дочь. И развод сына этого не отменил — для неё будто и не было никакого развода.

Первый звоночек прозвенел на дне рождения Вити, месяца через три после нашей свадьбы. Собралась родня, я расстаралась, накрыла стол, торт, правда, купила в кондитерской — я в тот день работала до восьми, печь было некогда. Сидим, чай разливаем, и Вера Николаевна, глядя на магазинный торт, вздыхает и говорит, ласково так, ни к кому:

— А Ниночка всегда сама «Наполеон» пекла Витеньке ко дню рождения. С заварным кремом. Он масляный-то не ест, у него от масляного изжога.

Я про изжогу узнала в тот вечер. И про то, что Нина пекла сама. Мелочь, конечно. Но за первый год таких «мелочей» набралось столько, что они слиплись в одно большое, тяжёлое.

Оказалось, Вера Николаевна не просто вспоминает Нину — она с ней продолжает поддерживать связь. Созванивается регулярно. Советуется: то про давление, то про то, где закваску купить, то про соседей. Поздравляет с каждым праздником — я как-то мельком увидела у неё в телефоне переписку: «Ниночка, солнышко, с Пасхой тебя, целую крепко». Зовёт её на семейные сборы, куда съезжается родня. В её мире Нина осталась своей, невесткой, членом семьи. А я вертелась где-то по краю этого мира, снаружи, стучась в стекло.

Меня Вера Николаевна держала на расстоянии. Не грубила, боже упаси, — была подчёркнуто вежлива. Но этой вежливостью, как забором, отгораживала: ты гостья, милая, не более. И сравнивала. Постоянно, по любому поводу, не в лоб, а вскользь, что было даже обиднее. Нина умела закатывать огурцы так, что зимой хрустят. Нина знала, что Витя борщ ест только со сметаной. Нина никогда не опаздывала. Я, значит, не умею, не знаю, опаздываю.

Витя эти шпильки слышал и несколько раз просил мать остановиться.

— Мам, ну сколько можно про Нину. Таня — моя жена. Ты её с бывшей всё время равняешь, уже неудобно перед человеком.

— Да ничего я не равняю, — отмахивалась Вера Николаевна. — Вспомнила и вспомнила. А если Танечка ревнует меня к прошлому — так это, извини, её беда. Пятнадцать лет прожито, из сердца не вырежешь. Что мне теперь, забыть человека?

Витя злился, но в настоящую ссору с матерью не лез. Она умела так вывернуть, что виноватым оказывался он — «завёл мать», «не даёт слова сказать», — и он отступал.

А по-настоящему всё вылезло наружу перед её юбилеем. Шестьдесят пять — дата круглая, серьёзная. Готовились загодя. И Вера Николаевна как-то, зайдя к нам на чай, сказала мне — именно мне, доверительно, взяв за руку:

— Танюш, я праздновать буду скромненько. Узким кругом, только самые близкие, родня ближняя. Не хочу шума, годы не те, толпа меня утомит. Ты уж не обижайся, но по местам не получается тебя пригласить.

Я и не думала обижаться. Узкий круг так узкий круг — её юбилей, её право. Я даже с облегчением: не надо ломать голову, что надеть, как весь вечер держать лицо под её взглядом.

А за неделю до торжества я узнала — от Витиной двоюродной сестры, случайно, в разговоре, — что Нина приглашена. Первая жена. В тот самый «узкий круг самых близких».

Я села и сложила два и два. «Узкий круг» — это была не про количество история. Меня не отсекли заодно с дальней роднёй и шумными знакомыми. Меня персонально определили не в тот круг. Нина — близкая, семья, зовём. Таня  пусть дома сидит.

Вечером я сказала Вите. Без слёз, ровно, потому что реветь тут было не о чем. 

— Твоя мама пригласила на юбилей Нину. А мне сказала, что круг узкий, и потому, дескать, лучше поменьше народу. Меня она не позвала, а бывшую невестку позвала.

Витя набрал мать при мне и включил громкую связь.

— Мам. Ты Нину на юбилей зовёшь?

— Зову, а как же. Мы с ней пятнадцать лет душа в душу, она мне роднее иных родных. Что ж я её вычеркну на старости лет?

— А Таню не зовёшь? Ты ей про узкий круг наплела.

— Так узкий и есть, Витенька. Свои соберутся. — Пауза. — Ну ты пойми меня, сынок. Ниночка мне как дочь родная, я её пятнадцать лет знаю, я к ней привыкла. А Танечка… ну хорошая девочка, спору нет. Но она пока просто твоя жена. Пока.

«Просто твоя жена». Я это услышала своими ушами, из трубки, стоя в двух шагах.

Я на юбилей не пошла, хотя свекровь потом вроде как дала добро. Сказала Вите: иди сам, если хочешь, я скандала устраивать не буду, обиды на весь свет вешать не стану. Но сидеть за столом, куда меня пригласили из милости после неприятного разговора, а бывшую жену мужа — потому что она родная, я не сяду. Это выше моих сил.

Витя молчал полдня. Ходил по квартире, курил на балконе, хмурился. А к вечеру позвонил матери.

— Мам, я не приду.

— Как это не придёшь? На мой юбилей? Родной сын?

— Так и не приду. Ты Таню из списка гостей вычеркнула, а это неправильно. Мы с ней муж и жена. Либо мы ходим вместе, либо не ходим вообще. 

— Так я же всё объяснила, — голос у Веры Николаевны сел. — Чего вы бурю в стакане устраиваете? Приходите вместе!

— Не надо держать нас за дураков, ты сама прекрасно всё понимаешь, — сказал Витя тихо. — В общем, на праздник меня не жди. 

Юбилей прошёл без нас. Мне потом сестра Витина рассказывала: было человек двенадцать, тесно, тепло, и Нина сидела по правую руку от Веры Николаевны — на почётном месте. Разливала всем чай, резала торт. «Наполеон», который сама и испекла с утра. С заварным кремом.

После этого Витя стал ездить к матери один. Раз в две недели, ненадолго — привезти лекарства, починить что-нибудь, посидеть час-полтора. Меня он с собой не звал, я была этому только рада, потому что ездить к свекрови, которая меня не очень-то хочет видеть, не имело смысла. Возвращался — я не расспрашивала подробно, он не рассказывал. Вера Николаевна про меня при нём, кажется, вообще не заговаривала, будто меня и нет.

Как-то он вернулся от неё поздно, разулся в прихожей, прошёл на кухню и сел. Я как раз грела ему ужин — котлеты с картошкой.

— Ну как мама? — спросила я, ставя перед ним тарелку.

— Нормально. Кран ей на кухне перебрал, тёк. — Он потыкал вилкой картошку, помолчал. — Нина заходила, пока я там был. Они варенье варили, абрикосовое. Полная кухня банок.

Я села напротив, налила себе чаю.

— Мама просила тебе привет не передавать, — добавил он, не поднимая глаз от тарелки. — Сказала: «Зачем чужому человеку приветы гонять».

Он произнёс это ровно, буднично, будто про погоду. Взял хлеб.

— Ешь, остынет, — сказала я.

Он ел. Я пила чай. За окном темнело.

К его матери я с того юбилея больше не езжу — ни на праздники, ни просто так. Витя ездит один: чинит краны, ест её пироги, слушает, как хорошо жилось при Ниночке, помогает с банками варенья, которое они с бывшей его женой варят на той кухне вдвоём. Возвращается домой, разувается, садится ужинать ко мне. На вопрос «как мама» отвечает одним словом — «нормально». Приветы не передаёт. Ни от неё мне, ни от меня ей. В принципе, меня такое положение дел устраивает.