Свекровь одевает моего сына так, будто готовит его к цирковому номеру, и обижается, когда тот это не носит
Я благодарный человек. Я умею говорить «спасибо» и искренне это чувствовать. Я говорю «спасибо» курьеру, кассиру, дворнику и мужу, когда он выносит мусор без напоминания.
Однако есть в моей жизни один человек, которому я говорю «спасибо» так часто и с таким надрывом, что это слово скоро сотрётся мне языком до дыр. Этот человек — моя свекровь, Нина Аркадьевна, и она покупает моему сыну одежду.
Тимке три с половиной, он ходит в садик, обожает экскаватор и ненавидит манную кашу. Мой муж Серёжа — программист, человек логичный, спокойный и абсолютно бесполезный в ситуациях, когда нужно сказать маме «нет».
Нина Аркадьевна — пенсионерка, бывшая заведующая ателье. Вот это «бывшая заведующая ателье» — ключевая деталь, запомните её, к ней мы вернёмся.
Нина Аркадьевна любит Тимку. Это бесспорно. Она любит его так сильно, что примерно раз в две недели привозит ему пакет одежды. Не конверт с деньгами, не ссылку на интернет-магазин — пакет. Большой, шуршащий, иногда два.
Свекровь ездит за этой одеждой специально, выбирает, трогает ткань, проверяет швы. Она вкладывает душу. И вот именно душа — проблема.
Тимка стоял посреди коридора и выглядел как маленький космонавт, у которого отобрали скафандр и выдали чужой.
— Ничего, на вырост! — сказала Нина Аркадьевна. — Дети быстро растут.
Я сказала «спасибо». Убрала комбинезон на антресоль. К тому моменту, когда Тимка дорос до 86, наступил апрель. Зимний комбинезон ему был уже не нужен, зато к следующей зиме он вырос до 92.
Комбинезон так и провисел на антресоли, новенький, с биркой — памятник бабушкиной любви и неверному глазомеру.
Я решила, что это единичный случай. Я была наивна, как человек, который думает, что комар укусит один раз.
К двум годам у Тимки в шкафу образовался параллельный гардероб. Официальный — тот, что покупала я: практичные штаны, хлопковые футболки, удобные кроссовки. И парадно-безумный — от Нины Аркадьевны.
Каждую вещь Нина Аркадьевна демонстрировала с гордостью фокусника, достающего кролика из шляпы. Разворачивала, встряхивала, прикладывала к Тимке. Тимка обычно вырывался и уползал к экскаватору. Нина Аркадьевна поворачивалась ко мне:
— Ну? Правда, чудесная вещь?
И я говорила: «Спасибо, Нина Аркадьевна, очень красиво». Потому что — ну а что сказать? Женщина потратила деньги и время. Она не обязана. Она хочет. Она старается.
Серёжа в эти моменты испарялся. Физически. Только свекровь доставала пакет — муж вспоминал, что ему нужно в туалет, на балкон, в магазин за хлебом, выгулять несуществующую собаку.
Один раз я поймала его в коридоре и прошипела: «Серёжа, скажи хоть что-нибудь». Он ответил: «Красивый пиджак» — и ушёл за хлебом. В девять вечера.К трём годам ситуация достигла масштабов гуманитарной катастрофы. Шкаф не закрывался. Я разделила вещи на три категории.
Первая — то, что можно реально надеть (примерно двадцать процентов). Вторая — то, что не подходит по размеру (сорок процентов). Третья — то, что подходит по размеру, но надеть это на ребёнка может только человек, ненавидящий ребёнка (оставшиеся сорок).
В третьей категории были: кожаные ботинки с металлическими заклёпками — на трёхлетку; свитер с оленем, у которого горели красные глаза — светодиоды, на батарейках, Тимка его боялся; шорты с пальмами и надписью «HAWAII PARTY» — для ребёнка, который дальше Мытищ не выезжал; и апогей — костюм-тройка.
Пиджак, жилет, брюки. Тимке три года, он ещё не научился нормально пользоваться горшком, а у него уже есть костюм для совещания.
Я попыталась поговорить с Серёжей.— Серёжа, нужно что-то сказать твоей маме.
— Что?
— Что Тимке не нужен бархатный пиджак. Что дети носят штаны и футболки. Что размер можно спросить у меня.
— Ну скажи.
— Я не могу. Она обижается. Когда я в прошлый раз сказала, что свитер с оленем немного великоват, она замолчала на полминуты, а потом поджала губы так, что они исчезли с лица.
— Ну значит не говори.
Я смотрела на него и думала: вот передо мной человек, который пишет код для банковских систем, решает задачи с тридцатью переменными, а в задаче «объяснить маме размер ребёнка» — терпит полное поражение.
На Тимкин день рождения Нина Аркадьевна приехала с большой коробкой, перевязанной лентой. Тимка разорвал обёртку. Внутри был комплект — и я на секунду потеряла дар речи.
Куртка. Демисезонная. Ярко-оранжевая, с меховым воротником, с нашивками в виде якорей и штурвалов. На спине — вышитый корабль. На рукаве — надпись «CAPTAIN». Размер — 110, а Тимка на тот момент был 98. И к куртке прилагались сапоги. Резиновые. Леопардовые. Размер — двадцать восьмой. У Тимки — двадцать четвёртый.
Вечером, когда свекровь уехала, я села рядом с мужем и положила перед ним леопардовые сапоги. Двадцать восьмого размера. Молча.
— Кать, ну я понимаю, но мама же от души...
— Серёжа, у твоего сына двенадцать единиц верхней одежды от твоей мамы, и ни одну он не носил. Ни одну. Двенадцать курток, пиджаков и комбинезонов, которые висят в шкафу и смотрят на меня с укором. У нас квартира сорок один метр. Эти вещи скоро нас вытеснят.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю тебе позвонить маме и сказать: мама, Тимке нужны штаны на рост 98, серые или синие, без страз, без якорей, без леопарда. Можешь даже список прислать.
— Она обидится.— Серёжа, она обидится, если не скажем, и через пять лет Тимка придёт в школу в бархатном пиджаке и леопардовых сапогах. Вот тогда обидятся все, включая Тимку.
Он засмеялся. Я тоже. И это был тот смех, после которого обычно что-то сдвигается.
Серёжа позвонил. Я слышала разговор — он был на кухне, я в коридоре, ухо — к стене, как в шпионском фильме.
— Мам, Катя очень благодарна, что ты покупаешь Тимке вещи. Правда. Но, может, ты будешь спрашивать у неё размер? А то иногда не угадываешь, и вещи лежат... Нет, мам, не потому что Катя привередливая. Просто дети растут быстро... Да, мам. Да. Нет, леопардовые сапоги красивые. Просто большие.
Нина Аркадьевна обиделась. На три дня. Потом позвонила мне — не Серёже, а именно мне — и сказала голосом человека, подписывающего капитуляцию:
— Катя, скинь мне Тимкины размеры. И напиши, какие цвета ты считаешь нормальными. Раз уж мой вкус не подходит.
В её голосе был весь трагизм непонятого художника. Я продиктовала размеры. Написала: «серый, синий, зелёный, бежевый». Она помолчала и спросила: «А красный?» Я сказала: «Можно красный». Она помолчала ещё и спросила: «А бархат?» Я засмеялась. Она тоже — неожиданно, коротко, как будто не хотела, но вырвалось.
Через неделю привезла Тимке куртку. Синюю. Рост 98. Без якорей, без надписей, без вышитых кораблей. На подкладке — маленькие машинки, но это внутри, я стерпела. Куртка села идеально.
Комментарии