Свекровь попросила отремонтировать дачу и пообещала, что перепишет на нас. Прошло три года, а воз и ныне там

Позвонила она в феврале, в восемь утра, как будто не существует людей, которые в субботу спят до десяти. Трубку взял Андрей, и я слышала с подушки обрывки разговора: «да, мам... ну мам... сколько?.. ладно, приеду посмотрю». 

Муж положил трубку, повернулся ко мне, и по его лицу я поняла — сейчас будет что-то, от чего мне не захочется вставать.

— Мать просит дачу отремонтировать. Говорит, крыша течёт, веранда гниёт, забор упал. Говорит, это её последний сезон, хочет провести его по-человечески. А потом перепишет дачу на нас.

— Последний — в смысле?

— В смысле, что здоровье не то, тяжело одной. Хочет закрыть этот гештальт и отдать нам.

Я села в кровати. Нина Васильевна — женщина сложная. За семь лет брака я научилась считывать её как дорожные знаки: вот тут ограничение скорости, вот тут крутой поворот, а вот тут лучше вообще остановиться и пропустить. 

Свекровь не злая, нет. Она из тех людей, которые искренне считают, что делают тебе одолжение, когда просят о помощи. Мол, я даю тебе возможность проявить себя, цени.

— А что значит «перепишет»? Она это прямо сказала? Словами?

— Ну да. Сказала: «Отремонтируйте, и она ваша будет. Мне уже не нужна».

— Андрей, «ваша будет» — это не договор дарения.

— Оль, это моя мать. Она слов на ветер не бросает.

Я хотела сказать: Андрей, твоя мать три года обещала отдать нам гараж и в итоге сдала его соседу за восемь тысяч в месяц. 

Но не сказала, потому что утро, суббота и потому что спорить с Андреем про его мать — это как объяснять коту, что нельзя скидывать кружки со стола. Он смотрит на тебя, всё понимает, но всё равно скинет.

В марте мы поехали смотреть. Дача — шесть соток в старом СНТ, сорок минут от города. Домик — бревенчатый, ещё дед Андрея строил в семидесятых. 

Я не строитель, но даже мне было понятно, что «крыша течёт» — это мягко сказано. Крыша не текла, она провисала. Веранда качалась, если на неё наступить. Забор не упал — он лёг, ровненько, как солдатик, вдоль всего участка. Андрей ходил, смотрел, трогал стены, стучал по брёвнам. Я стояла у калитки и считала в голове.

— Тысяч триста, — сказал Андрей. — Если самим делать. Если нанимать — все пятьсот.

— А если не делать?

— Мам расстроится. И дача пропадёт. А так — отремонтируем, она нам перепишет, будем ездить с детьми. Сашке пять, ему природа нужна.

Сашке нужна была природа, Андрею — материнское одобрение, а мне — чтобы всё это поскорее закончилось. 

Я согласилась. Не потому что верила в переоформление, а потому что выбирала между «полгода ремонта» и «полгода конфликта с мужем и свекровью одновременно». Ремонт казался меньшим злом.

Мы начали в апреле. Андрей взял отпуск, каждые выходные мотался на дачу, я ездила с ним, когда могла. Крыша, веранда, полы, забор, окна, печка. Нина Васильевна приезжала два раза за всё время. 

В первый — привезла пирожки и сказала, что забор нужно не просто поставить, а покрасить в зелёный, потому что «у Зинаиды Павловны зелёный, и очень прилично смотрится». 

Во второй раз приехала, когда мы уже заканчивали, прошлась по комнатам, потрогала новые обои и сказала: «Обои могли бы и поинтереснее выбрать, но ладно». Андрей промолчал. Я тоже промолчала, но внутри что-то хрустнуло, как сухая ветка под ногой.

Итого мы потратили четыреста восемьдесят тысяч. Я запомнила сумму, потому что вела табличку — каждый чек, каждая доска, каждый гвоздь. Андрей говорил, что я параноик. Я говорила, что я бухгалтер. Это одно и то же, но звучит приличнее.

Лето Нина Васильевна провела на даче. Действительно, красиво провела — грядки, цветы, компот из крыжовника. Сашке понравилось, он там бегал босиком и ловил жуков. Мне тоже понравилось бы, если бы я не смотрела на новую крышу и не думала: четыреста восемьдесят тысяч.

Осенью я спросила Андрея про переоформление. Он позвонил матери. Мать сказала: «Ой, сынок, давай после Нового года, сейчас такая суета, документы собирать, нотариус…» 

После Нового года она сказала: «Давай весной, я хочу ещё один сезон, последний». Весной она сказала: «Давай осенью, летом не до бумаг». И так — по кругу, как карусель, с которой невозможно слезть, потому что она не останавливается.

Прошёл год. Потом второй. Потом третий.

За три года Нина Васильевна ни разу не произнесла слово «переоформление». Я произносила. Андрей звонил, мялся, подбирал слова. Мать каждый раз находила причину: то здоровье, то документы, то «подожди, я ещё не готова». 

Однажды, на втором году, Андрей спросил напрямую: «Мам, ты дачу-то переписываешь на нас?» Она обиделась. Позвонила мне и сказала:

— Оля, что вы на меня насели? Я ещё живая. Успеете получить.

— Нина Васильевна, мы не «получить». Мы вложили почти полмиллиона и хотели бы понимать, что это не в пустоту.

— То есть ты считаешь, что я вас обманула?

Пауза. Длинная, как зимний вечер. Я хотела сказать «да». Но сказала: «Нет. Я считаю, что нам нужно определиться». Она положила трубку. Неделю не звонила. Потом позвонила как ни в чём не бывало и спросила, не завезём ли мы ей на дачу мешок удобрений.

Я пыталась поговорить с Андреем серьёзно. Один раз, второй, третий. Он каждый раз морщился и говорил: «Оль, ну не могу я мать прижимать к стенке. Она обещала — значит сделает». Я спрашивала — когда? Он не отвечал. Не потому что не знал ответ, а потому что знал и боялся его произнести.

Прошлым летом Нина Васильевна позвонила и попросила перекрасить забор. Зелёная краска выгорела, а «у Зинаиды Павловны уже обновлённый, стыдно».

— Андрей, — сказала я вечером. — Мы не будем красить забор.

— Почему?

— Потому что это не наш забор. Не наша дача. И не наша краска. Мы три года красим, чиним и ремонтируем чужую собственность. Я посчитала — с учётом нового ремонта и всех мелочей за три года мы вложили пятьсот сорок тысяч. В дачу, которая нам не принадлежит.

— Она принадлежит моей матери.

— Именно. Твоей матери. Не нам. И судя по тому, как она реагирует на вопрос о переоформлении, принадлежать нам она не будет. Ни через год, ни через пять.

Андрей молчал. Долго. Потом сказал: «Может, она правда собирается, просто ей тяжело. Это же решение — отдать дачу. Она там всю жизнь провела».

Я понимаю. Честно — я понимаю Нину Васильевну лучше, чем мне бы хотелось. У неё квартира и дача, и дача — это не шесть соток с забором. Это её молодость, её муж, который умер десять лет назад и который строил этот дом. Это вся жизнь, упакованная в бревенчатые стены. Отдать — значит признать, что всё, финал, занавес. Она не готова. Может, никогда не будет готова.

Но мы все же достаточно много денег вложили.

Забор мы не покрасили. Нина Васильевна обиделась, две недели молчала, потом позвонила и сказала, что наняла соседского подростка за три тысячи. Покрасил в зелёный. Я даже порадовалась — значит, может сама, когда хочет.

Андрей сейчас говорит, что поговорит с ней серьёзно. Сядет и поговорит. Конкретно, с датами, с нотариусом, по-взрослому. Обещает уже второй месяц. Каждое воскресенье я спрашиваю: «Позвонил?» Он отвечает: «На этой неделе обязательно».

У нас на холодильнике висит магнитик с той дачи. Сашка привёз, когда ему было пять, сейчас ему восемь. На магнитике написано «Наша дача». Я каждое утро на него смотрю. Наша. Если бы.