Свекровь пыталась тянуть из нас деньги - пришлось ее усмирить

Осенью у нас в подъезде как по расписанию появляются «гастролёры» с деревни. Один и тот же мужик: камуфляж, кепка, сетки в руках.

В тот день я была дома с двухмесячной дочкой. Звонок в дверь, открываю — передо мной этот дачник, за ним гора овощей.

— Хозяйка, свеженькую картошечку берите, — заулыбался он. — Своя, не магазин. Картошка, морковка, свёкла, капуста, яблочки. Всё по‑честному, по килограммчику попробуете — не пожалеете.

Я прикинула в уме: впереди холода, на рынке всё только дорожает. Взяла пару сеток картошки, мешочек моркови и капусту. Он дотащил до кухни, я рассчиталась, закрыла дверь и с чистой совестью вернулась к ребёнку.

Вечером пришёл Серёжа с работы, увидел в углу кухни аккуратные горки.

— Ого, — присвистнул. — Это у нас продовольственный склад открывается?

— Склад — это минимум тонна, — отшутилась я. — Тут так, до весны дотянуть.

Повозмущался для вида, но затолкал всё на балкон и затих. Я уже почти забыла про покупку, как на следующий день позвонила свекровь.

— Маруся, — вздохнула Лидия Михайловна в трубку, — у вас там по подъездам мужик с картошкой ходил? Мне соседка сказала.

— Был, — подтвердила я.

— А мы, значит, опять в пролёте, — продолжила она. — У нас‑то денег сейчас в обрез, а вы молча себе взяли. Сын бы сказал — я бы тоже заказала. Вы ж всё равно на машине, вам не тяжело.

Я проглотила реплику про «в пролёте», сказала, что в следующий раз постараюсь вспомнить.

Через пару дней Серёжа позвонил днём:

— Тут снова тот же фермер по дому ходит. Брать ещё? Мама просила, если увидим, чтобы ей тоже купили. Говорит, отдаст в день зарплаты.

Я вздохнула, глядя на остатки денег в кошельке. После декрета живём в основном на Серёжину зарплату, каждая тысяча на счету.

— Ладно, бери ей столько же, сколько нам, — сказала, — только не забудь записать, сколько вышло.

Вечером в прихожей стояли уже четыре сетки картошки, две капусты и куча моркови.

— Наше на балконе, — отчитался Серёжа. — Это мамино, сейчас поеду отвезу.

— А она деньги дала? — уточнила я.

— Сказала: «Сереженька, я ж своя, не чужой человек. В начале месяца отдам, сейчас совсем пусто». Ничего страшного, — махнул он рукой, это ж мама.

Пока он отвозил овощи «своему человеку», я считала остаток на карте. Вместо запланированных ботинок на зиму у меня были теперь ещё две сетки картошки для свекрови в долг. Неприятно, но терпимо, сказала я себе. Свекровь же не чужая.

Прошла неделя, вторая. Про долг Лидия Михайловна не вспоминала. Зато от общей знакомой до меня дошло, как она гордо рассказывает на лавочке:

— Сын у меня золотой, привёз целую гору овощей. Говорю ему: «Сереж, оставь себе». А он: «Нет, мам, тебе нужнее». А вот невестка, конечно, жадновата, всё считает…

У меня внутри что‑то перекосилось. Я сделала вид, что не слышала. Хотя хотелось позвонить и сказать: «Это не сын золотой, это я без ботинок».

Осень шла своим чередом. В один промозглый вечер опять раздался звонок в дверь. Я с дочкой на руках, открываю ногой — на пороге снова тот же мужик, поверх куртки — рыжий зимний пуховик.

— Хозяйка, — улыбается, — последний раз в этом году. Картошечка, свеколка, лучок. Забирайте, пока есть.

Я глянула на нашу уже прилично отощавшую запасную горку и решила добрать немного. Взяла ещё немного для себя. На этот раз только для себя.

Вечером Серёжа, увидев свежие сетки, сразу спросил:

— Маме не взяла?

— Нет, — ответила. — И не собиралась.

— Она же просила напомнить, если этот мужик появится, — удивился он.

— Пусть сначала за предыдущие рассчитается, — спокойно сказала я. — Хочет запасы — пусть заранее деньги даёт. Я не против помочь, но у нас не бездонная бочка.

Сережа чуть поворчал, что он «сам в состоянии купить матери картошку», но, встретившись с моим взглядом, сдулся:

— Ладно. Я с ней сам поговорю.

Про запасную «договорённость» с мужиком вскоре забылось. До декабря.

За неделю до Нового года у Серёжи зазвонил телефон. Он поставил на громкую, как обычно, и я невольно слышала.

— Сыночек, — потянула свекровь, — совсем пусто у нас. Раньше праздник как праздник был: колбаска, селёдочка, икорка хоть чуть‑чуть. А сейчас одного картофеля навалом, а на мясо денег нет. Нам с Светкой (это ее сестра) премии не дали, одна надежда на тебя.

Меня передёрнуло. Мы в это время сами считали, какую колбасу можем себе позволить и сколько мандаринов взять, чтобы ребёнку праздник устроить. Серёжа смотрел на экран, на меня, потом снова в пустоту кухни.

— Марусь, — неуверенно спросил он, прикрыв микрофон, — может, переведём маме две–три? Им там, наверное, совсем туго. Ты же знаешь, у сестры работа так себе.

Я поставила нож, вытерла руки и села.

— Серёж, — сказала спокойно, — ты последние три месяца видел, чтобы она хоть раз вспомнила про долг за овощи? Или, может, сама предложила нам чем‑то помочь? Ты её сын, решать тебе. Но давай честно: это не «совсем пусто», это «хочу, как раньше, с салатами и икоркой». А у нас сейчас действительно серьезные проблемы, но это она не понимает.

Он помолчал. На том конце Лидия Михайловна продолжала живописать, как «нечего даже на стол поставить».

— Мама, — наконец сказал он в трубку, — у нас ипотека, ребёнок маленький. Мы сами еле‑еле. В этот раз помочь не смогу.

Повисла пауза, потом полился знакомый укор:

— Понятно. Женился — и мать больше не нужна. Всё на невестку перевёл. Я ж ради вас всю жизнь…

Он отключил громкую связь, дослушал один, потом просто опустил телефон на стол.

В комнате повисла тишина. Я ожидала, что сейчас начнётся вечное: «ты настроила», «она раньше была другая». Но Серёжа только вздохнул:

— Знаешь, — сказал он, — наверное, ты права. Одни и те же истории каждый год. Надо как‑то прекращать.

Мы так и встретили тот Новый год: с одной селёдкой под шубой, горячим и мандаринами. Без «икринки» для Лидии Михайловны. Она, конечно, обиделась. Пару недель с нами не разговаривала, рассказала всему подъезду, какая у неё «жадная» невестка.

А я смотрела на спящую дочку, на аккуратные сетки с картофелем на балконе и думала, что иногда единственное, чем мы действительно можем помочь родным, — это вовремя перестать быть для них банкоматом.