Свекровь требует, чтобы мы переехали к ней и сдали квартиру, а я чувствую подвох

Я стояла у плиты, жарила котлеты, когда Егор вернулся от матери. По лицу сразу поняла, что разговор был серьезный.

— Что случилось? — я перевернула котлету, оглянулась на него.

— Мама предложение сделала, — он потер лицо ладонями. — Хочет, чтобы мы к ней переехали.

Я выключила плиту, обернулась к нему полностью.

— Как это переехали?

— Ну, она живет одна в трешке. Места много. Предлагает нам переехать, а нашу квартиру сдавать. Говорит, будет дополнительный доход.

Я села напротив, сложила руки на столе.

— Егор, ты серьезно? Она хочет, чтобы мы бросили свою квартиру и переехали к ней?

— Не бросили, а сдали, — он избегал моего взгляда. — Мы же сможем копить на машину или на ремонт. Аренда хорошие деньги даст.

— А сама она почему вдруг об этом заговорила? — я прищурилась. — Три года мы женаты, и ей нормально было. А тут вдруг ей одиноко стало?

— Говорит, дом большой, одной тяжело, — Егор встал, подошел к окну. — И правда, Мариш, ей уже шестьдесят. Может, помощь нужна.

— Помощь, — я усмехнулась. — Егор, твоя мама здоровее нас обоих. Она в бассейн ходит три раза в неделю, на йогу. Какая ей помощь нужна?

— Ну, все равно, — он повернулся ко мне. — Она одна. А у нас двушка тесная. Переехали бы, было бы просторнее.

Я встала, подошла к нему.

— Послушай меня внимательно. Твоя мать никогда меня не любила. С первого дня. Она считает, что я тебе не пара. И сейчас это ее план — затащить нас к себе, чтобы разлучить.

— Мариночка, ну что ты говоришь, — Егор попытался обнять меня, но я отстранилась. — Какой план? Мама просто предложение сделала.

— Предложение! — я прошлась по кухне. — Она хочет контролировать каждый наш шаг! Знать, когда мы встаем, когда ложимся, что едим, о чем говорим! А потом начнет нас ссорить. Говорить тебе, что я плохая жена. Я знаю таких свекровей!

— Ты преувеличиваешь, — он вздохнул. — Мама не такая.

— Еще какая! — я остановилась, уперев руки в бока. — Ты забыл, как она на свадьбе сказала твоей тете, что я вышла за тебя из-за квартиры? Как она каждый раз при встрече спрашивает, почему я еще не беременна? Как она критикует мою готовку, мою одежду, мою работу?

— Она просто заботится...

— Она хочет нас развести! — я повысила голос. — И переезд — это первый шаг. Мы переедем, она начнет командовать, мы будем ссориться, и в итоге я либо сбегу, либо ты выберешь маму вместо жены!

Егор молчал, глядя в пол. Я видела, что он колеблется.

— Пожалуйста, — я взяла его за руки. — Скажи ей нет. Это наша жизнь, наша квартира. Мы должны жить отдельно.

— Хорошо, — он кивнул. — Я подумаю, как ей сказать.

Но я знала — он не скажет. Потому что всегда был маменькиным сынком.

На следующий день позвонила Тамара Ивановна. Я взяла трубку с неохотой.

— Марина, здравствуй, — голос бодрый, приветливый. — Как дела?

— Здравствуйте. Нормально.

— Слушай, я тут подумала. Может, приедешь, посмотришь комнату, которую я вам приготовила? Просторная, окна на юг, светло очень.

— Тамара Ивановна, мы с Егором обсудили. Спасибо за предложение, но мы останемся в своей квартире.

Пауза. Потом вздох.

— Марина, я понимаю, что тебе это может быть неудобно. Но поверь, я не хочу вам мешать. Просто дом большой, а я одна...

— У вас все хорошо, — перебила я. — Вы прекрасно справляетесь. Вам не нужна наша помощь.

— Марина... — голос дрогнул, но я не дала ей продолжить.

— Извините, мне пора на работу. До свидания.

Я сбросила звонок и выдохнула. Все, вопрос закрыт.

Но вечером Егор пришел расстроенный.

— Мама плакала, — сказал он, даже не разувшись. — Звонила мне на работу. Говорит, что ты ее грубо отшила.

— Я не грубила! — возмутилась я. — Просто сказала, что мы не переедем!

— Она просила хотя бы приехать, посмотреть. А ты отказала.

— Потому что не хочу переезжать! И ты обещал мне, что скажешь ей нет!

— Я скажу, — он прошел в комнату, бросил сумку на диван. — Но хотя бы съездить можем? Для приличия?

Я поняла, что он не отстанет. Согласилась через силу.

В субботу мы поехали к Тамаре Ивановне. Она встретила нас на пороге, обняла Егора, мне кивнула сдержанно. Я окинула ее взглядом — похудела, что ли? Лицо осунулось. Хотя одета как всегда безупречно.

— Проходите, проходите, — она провела нас в квартиру. — Я чай приготовила, пирог испекла.

Квартира действительно большая. Светлая, чистая, с дорогой мебелью. Тамара Ивановна показала нам комнату — просторную, с большой кроватью, шкафом, письменным столом.

— Вот здесь вы бы жили, — она гладила покрывало. — Я все приготовила. Постельное новое купила, шторы повесила.

Егор ходил по комнате, кивал. Я стояла у двери, скрестив руки на груди.

— Очень хорошая комната, — сказал Егор. — Правда, Мариш?

— Угу, — буркнула я.

— А ваша квартира, — продолжала свекровь, — сдавалась бы легко. Двушка в хорошем районе. Тысяч тридцать минимум принесет. За год — триста шестьдесят тысяч. Можно на машину отложить.

— Или на первоначальный взнос за квартиру побольше, — подхватил Егор.

Я смотрела, как они строят планы на мои деньги, на мою квартиру, на мою жизнь, и внутри все кипело.

— Пойду чай попью, — бросила я и вышла из комнаты.

На кухне я села за стол, налила себе чай. Руки дрожали от злости. Они уже все решили. Обсуждают, куда потратить деньги от аренды, как будто я уже согласилась.

Тамара Ивановна вошла на кухню, тихо прикрыла дверь.

— Марина, нам нужно поговорить.

— О чем? — я не подняла глаз от чашки.

— Ты думаешь, что я хочу вас разлучить, — она села напротив. — Я вижу это по твоим глазам. По тому, как ты себя ведешь.

— А разве нет? — я посмотрела на нее в упор. — Вы никогда меня не любили. Считали недостойной Егора. И сейчас хотите нас затащить сюда, чтобы я видела каждый день, какая я плохая жена.

Тамара Ивановна молчала, пальцы теребили салфетку на столе.

— Я правда была против вашего брака, — сказала она наконец. — Не потому что ты плохая. А потому что боялась отпустить сына. Он у меня один. Я растила его одна после развода. Он был всем для меня.

— И продолжает быть, — я отпила чай. — Вы не можете его отпустить.

— Могу, — она подняла глаза, и я увидела в них слезы. — Уже отпустила. Марина, я не хочу вас разлучить. Я прошу о помощи.

— О какой помощи? — я нахмурилась. — Вам помощь не нужна. Вы самостоятельная, здоровая...

— Я больна, — перебила она тихо.

Я замерла с чашкой в руках.

— Что?

— Два месяца назад поставили диагноз,. — Она вытерла слезы дрожащей рукой. — Начала химиотерапию. Мне тяжело. Очень тяжело. Но я не хочу, чтобы Егор знал. Не хочу, чтобы он бросал работу, жизнь, чтобы ухаживал за больной матерью.

Я смотрела на нее, не в силах произнести ни слова.

— Поэтому я и придумала про переезд. Чтобы вы были рядом. Чтобы, если мне станет совсем плохо... чтобы кто-то был рядом. — Она всхлипнула, прикрыла рот ладонью. — Прости. Не хотела тебя нагружать. Просто не знаю, к кому еще обратиться.

— Почему вы не сказали Егору? — я поставила чашку, боясь уронить.

— Потому что он все бросит. Он такой. Будет возить меня по врачам, ночевать в больницах, тратить все деньги на лечение. А у вас молодая семья. Вам нужно жить, строить планы, а не хоронить старуху.

— Не говорите так, — я протянула руку, накрыла ее ладонь. — Вы не старуха.

— Больная, — она криво усмехнулась. — Которая может не дожить до Нового года.

В комнату вошел Егор.

— О чем вы тут шепчетесь? — он улыбнулся, обнял мать за плечи. — Мам, пирог обалденный. Как всегда.

Тамара Ивановна быстро вытерла глаза, улыбнулась.

— Ешь, ешь, сынок. Я для тебя старалась.

Мы пили чай, ели пирог, и я смотрела на свекровь другими глазами. Она шутила, расспрашивала Егора о работе, предлагала добавки. И только я видела, как дрожат ее руки, когда она наливает чай. Как она морщится, когда думает, что никто не смотрит.

Вечером, когда мы собирались уходить, я задержалась на пороге.

— Тамара Ивановна, можно с вами на минуту?

Егор ушел вниз к машине, и я вернулась в прихожую.

— Вам нужна помощь. С лечением, с бытом. Почему вы не попросили прямо?

— Потому что ты меня не любишь, — она пожала плечами. — И я это заслужила. Зачем тебе нужна больная свекровь, с которой у тебя плохие отношения?

Я стояла молча, переваривая ее слова.

— Мы не переедем, — сказала я наконец. — Но я буду приезжать. Помогать. Возить вас к врачам, убирать, готовить. Но Егор должен знать.

— Нет, — она схватила меня за руку. — Пожалуйста, не говори ему. Пока не станет совсем плохо.

— Это неправильно, — я высвободила руку. — Он ваш сын. Он имеет право знать.

— Тогда я откажусь от твоей помощи, — она выпрямилась, и в глазах появилась знакомая твердость. — Справлюсь сама.

Я спустилась к машине, села рядом с Егором, и всю дорогу молчала. Он спросил пару раз, все ли в порядке. Я кивала, глядя в окно.

Дома я легла на диван, уставившись в потолок. Егор устроился рядом.

— Ну что, подумаешь насчет переезда? — спросил он осторожно.

— Нет, — сказала я. — Но я буду ездить к твоей маме. Помогать ей.

— Правда? — он приподнялся на локте, удивленно посмотрел на меня. — А что случилось? Вы же не ладите.

— Она одинокая, — я повернулась к нему. — И ей правда нужна помощь. Я была не права, думая, что она хочет нас разлучить.

— Мариш, — он обнял меня. — Спасибо. Я знал, что ты добрая.

Добрая. Я закрыла глаза, чувствуя, как на них наворачиваются слезы. Нет, не добрая. Просто человек, который понял, как сильно ошибался.

На следующий день я поехала к Тамаре Ивановне одна. Она открыла дверь в халате, без макияжа, и выглядела на все свои шестьдесят.

— Марина? Ты одна?

— Одна, — я прошла в квартиру. — Пришла помогать. Егору сказала, что хочу наладить с вами отношения.

— Не нужно, — она попыталась выпрямиться. — Я справлюсь.

— Не справитесь, — я сняла куртку.  — Идите отдыхайте. Я приберу.

— Зачем ты это делаешь? — спросила она тихо. — Ты же меня не любишь.

Я обернулась к ней.

— Не знаю, люблю или нет. Но вы мать моего мужа. И вам плохо. А я не могу смотреть, как человеку плохо, и не помочь.

Она ушла в комнату. Я убрала квартиру, сходила в магазин, приготовила обед. Когда вернулась, Тамара Ивановна спала на диване. Я накрыла ее пледом и тихо ушла.

Так началась моя новая жизнь. Три раза в неделю я приезжала к свекрови. Убирала, готовила, возила в больницу на процедуры. Говорила Егору, что хочу наладить отношения с его матерью. Он радовался, гордился мной.

А я каждый раз смотрела, как Тамара Ивановна слабеет. Через месяц она не выдержала.

— Я должна ему сказать, — прошептала она после очередной процедуры. — Не могу больше врать.

— Тогда скажите, — я помогла ей дойти до машины. — Он поймет.

В тот вечер Тамара Ивановна позвонила Егору и попросила приехать. Мы сидели на кухне втроем, и она рассказала все. Егор слушал, бледнея. Потом встал и вышел на балкон.

Я пошла за ним. Он стоял, опершись на перила, плечи тряслись.

— Почему ты мне не сказала? — спросил он, не оборачиваясь. — Ты же знала.

— Она просила не говорить.

— Но ты моя жена! Ты должна была сказать!

— Должна была, — согласилась я. — Но я дала ей слово. Прости.

Он повернулся, обнял меня, уткнулся лицом в плечо. Я гладила его по спине и чувствовала, как мокрая от слез футболка прилипает к коже.

— Что теперь делать? — спросил он глухо.

— Быть рядом, — ответила я. — Помогать. Бороться.

Мы не переехали к Тамаре Ивановне. Но Егор стал приезжать каждый день. Я — через день. Мы возили ее по врачам, готовили, убирали, читали вслух, когда ей было совсем плохо.

А еще я поняла, что ошибалась насчет свекрови. Она никогда не хотела нас разлучить. Она просто любила сына и боялась быть обузой. Боялась, что ее болезнь разрушит нашу жизнь.

Прошло полгода. Тамара Ивановна все еще борется. Врачи дают осторожные прогнозы. Мы надеемся.