Свекровь твердит, что при моём попустительстве муж спивается и вот-вот сопьётся совсем

С Никитой мы познакомились на дне рождения общей подруги. Он сидел напротив, смеялся громко, заразительно, и у него были такие ямочки на щеках, что я не могла отвести глаз. Мы разговорились, обменялись номерами, а через неделю пошли на первое свидание. Потом на второе. Потом на третье. И понеслось.

Год мы встречались. Целый год. За это время я успела узнать Никиту, кажется, до последней молекулы. Он работал юристом, вставал в шесть утра без будильника, обожал рыбалку, готовил потрясающую пасту карбонара и терпеть не мог, когда кто-то трогает его инструменты в гараже.

Он был спокойный, надёжный, из тех мужчин, про которых говорят «как за каменной стеной». Выпивал? Ну, как все нормальные люди. Бокал вина за ужином в ресторане, пиво с друзьями, когда футбол. Ничего такого, от чего стоило бы напрягаться.

Ни разу за год я не видела его пьяным. Ни разу он не пропал, не отключил телефон, не явился домой в невменяемом состоянии. Обычный, адекватный, взрослый мужчина.

И вот спустя год он наконец решил познакомить меня с мамой. Ольга Константиновна. Невысокая, сухая женщина с поджатыми губами и цепким взглядом. Она накрыла нам стол — салат оливье, котлеты, пирог с яблоками. Всё было очень мило. Никита шутил, она улыбалась, расспрашивала меня о работе, о родителях. Я старалась понравиться, как и любая девушка, которую привели знакомиться с потенциальной свекровью.

А потом Никита вышел в магазин — Ольга Константиновна попросила купить сметану, мол, забыла. И как только за ним закрылась дверь, она подсела ко мне поближе, взяла за руку и заговорила совсем другим голосом. Тихим, заговорщицким, с нажимом.

— Лидочка, я вижу, ты девочка хорошая. Поэтому хочу тебя предупредить. За Никитой глаз да глаз нужен. Водится за ним грешок — к бутылке тянется. Ты смотри, не давай ему воли, а то пропадёт.

Я сидела и хлопала глазами. Что? Какая бутылка? Какой грешок? Мы год вместе — я бы заметила, если бы у человека были проблемы с алкоголем. Я не наивная девочка, я выросла в обычном дворе, видела и алкоголиков, и их жён с синяками, и детей, которые с пяти лет знают, как прятать бутылки. Но Никита? Нет. Это был не про него разговор.

Но зачем матери врать про собственного сына? Какой ей в этом смысл? Может, она видит что-то, чего не вижу я? Может, он при мне держится, а без меня срывается? Мысли закрутились, как бельё в стиральной машине, и не останавливались несколько дней.

Я стала присматриваться. Заглядывала в мусорное ведро — нет ли там тайных бутылок. Принюхивалась, когда он возвращался с работы. Проверяла историю покупок по карте. Ничего. Абсолютный, стерильный ноль. Никита жил ровно так же, как жил все двенадцать месяцев до этого. Работа, дом, рыбалка по выходным, иногда пиво перед телевизором. Одна бутылка, максимум две, и то не каждую неделю.

Тогда я решила спросить прямо. Мы ужинали, я поставила тарелки в раковину, села напротив и выложила всё как есть: что сказала его мать, что я теперь не знаю, что думать, и хочу услышать правду.

Никита закатил глаза так, что я думала — они обратно не вернутся.

— Лид, ну ты серьёзно сейчас? Мать на воду дует, потому что на огне обожглась. Отец мой пил. Не выпивал, а именно пил — без просыха, годами, до белой горячки. Она с ним двадцать лет промучилась. И теперь любая кружка пива, которую я беру в руки, для неё — начало конца. Она искренне верит, что если я выпью бокал шампанского на Новый год, завтра проснусь под забором.

— Но она так убедительно говорила...

— Она всегда убедительно говорит. Она и врачам моим звонила, когда я в универе учился. Просила проверить меня на алкоголизм. Представляешь? Мне двадцать лет было, я за сессию переживал, а она в поликлинику звонила.

Я поверила. Поверила, потому что это объясняло всё. Травма, страх, невозможность отпустить прошлое. Мне даже стало жалко Ольгу Константиновну. Бедная женщина, двадцать лет прожить с алкоголиком — это же не проходит бесследно. Конечно, ей везде мерещится.

Мы расписались через полгода. Свадьба была небольшая, красивая, весёлая, тёплая. По крайней мере, она такой должна была быть.

Ольга Константиновна превратила её в кошмар. Не громкий, не скандальный — тихий, ползучий кошмар. После каждого тоста, после каждого бокала шампанского, который Никита поднимал вместе со всеми гостями, она наклонялась к нему и шипела что-то на ухо.

Я видела, как у него каменеет лицо, как он отмахивается, как сжимает челюсть. После третьего бокала она перестала шептать и заговорила громче, так что соседние столы начали оборачиваться. Никита молча поставил бокал и до конца вечера пил только воду.

А потом она подошла ко мне. В самый разгар танцев, когда я наконец расслабилась, когда думала, что худшее позади.

— Ты что, не видишь, сколько он выпил? Ты жена теперь, твоя обязанность — следить за мужиком! А ты ушами хлопаешь!

Я стояла в своём свадебном платье, с фатой, с букетом, и не знала, что ответить. Хотелось плакать. Не от обиды даже, а от бессилия. Что я могу сказать женщине, которая двадцать лет собирала мужа по частям и теперь видит в сыне его копию?

С тех пор прошло два года. Два года брака, два года жизни с Никитой — и два года непрекращающейся войны с Ольгой Константиновной.

За эти два года я ни разу, ни единого раза не видела Никиту пьяным. Он выпивает умеренно и только по праздникам. Новый год, дни рождения, майские — бокал вина, рюмка коньяка, ничего сверхъестественного. Раз в пару месяцев берёт упаковку пива и едет к другу смотреть футбол. Возвращается трезвый, весёлый, ложится спать. Всё. Это весь масштаб катастрофы.

Но каждую неделю — каждую! — звонит Ольга Константиновна. И каждый разговор рано или поздно сводится к одному и тому же. Никита спивается. Лида не следит. Лида плохая жена. Скоро будет поздно.

Она говорит об этом так, будто Никиту каждый вечер вытаскивают из канавы. Будто я прячу пустые бутылки и покрываю его загулы. Будто наша жизнь — это сплошной пьяный угар, и только она одна видит правду.

Никита давно перестал реагировать. Он берёт трубку, слушает, говорит «да, мам», «нет, мам», «всё нормально, мам», и кладёт трубку. Для него это фоновый шум, как радио на кухне. Он с этим вырос, он привык.

А я не привыкла. И не хочу привыкать.

Меня трясёт от её звонков. Я вижу её имя на экране и чувствую, как сжимается желудок. Потому что я знаю: сейчас начнётся. Сейчас мне снова будут объяснять, что я плохая жена, что я не справляюсь, что мой муж — алкоголик, хотя он сидит рядом со мной на диване, пьёт чай и разгадывает кроссворд.

Я пыталась разговаривать с ней спокойно. Пыталась объяснить, что Никита не пьёт, что у нас всё хорошо, что её страхи не имеют отношения к реальности. Бесполезно. Она смотрит на меня с жалостью, как на наивную дурочку, которая не понимает, что происходит у неё под носом.

Я предлагала ей сходить к психологу. Никита предлагал. Она обижалась так, будто мы её оскорбили. Она же не больная, это мы не видим очевидного.

И вот я сижу и думаю. Мне тридцать лет. Впереди, хочется верить, долгая жизнь. У нас с Никитой будут дети, праздники, юбилеи. И на каждом из них будет Ольга Константиновна со своим шёпотом, со своим шипением, со своими обвинениями. Десять лет, двадцать, тридцать — пока Никита не выпьет ни капли или пока она не устанет. А она, судя по всему, не устанет никогда.

Я не хочу больше с ней общаться. Просто не хочу — и всё. Я устала доказывать, что мой муж нормальный. Устала оправдываться за бокал вина на Восьмое марта. Устала чувствовать себя виноватой в том, чего не существует.

Никита говорит — не бери в голову, она всегда такая была. Но я не могу не брать в голову. Потому что эта женщина борется не с алкоголизмом сына. Она борется с призраком своего бывшего мужа. И в этой войне мы с Никитой — просто случайные жертвы.

Я люблю своего мужа. Я вижу, какой он на самом деле. Но иногда мне кажется, что Ольга Константиновна не успокоится, пока не превратит свой страх в реальность. И вот это пугает меня по-настоящему.