Свекровь заявила, что мне не слёзы лить надо, а "другого ребёночка делать"

Пять лет мы с Ромой пытались завести ребёнка. Не предохранялись, жили обычной жизнью, ждали. Первый год я не волновалась — бывает, не сразу получается. Второй год начала считать циклы, высчитывать овуляцию, пить витамины. Третий год поняла: что-то не так.

Пошли к врачам. Оба. Обследовались полностью. У Ромы всё оказалось в порядке. У меня нашли спайки, гормональный сбой, ещё какие-то проблемы. Назначили лечение. Полгода таблеток, уколов, процедур. Потом ещё полгода. Результата ноль.

Врач сказала: попробуйте ЭКО. Шансов забеременеть естественным путём мало.

ЭКО — это дорого. Мы копили полгода. Урезали всё: развлечения, одежду, отпуск. Собрали нужную сумму. Пошли в клинику.

Первая попытка. Стимуляция, пункция, подсадка. Две недели ожидания. Каждый день как год. Потом тест. Отрицательный. Я плакала сутки. Рома молчал, обнимал.

Через полгода вторая попытка. Снова копили. Снова стимуляция, гормоны, процедуры. Подсадили два эмбриона. Две недели я боялась пошевелиться. Не поднимала тяжести, не нервничала, лежала большую часть времени.

Тест показал две полоски. Я не поверила. Сделала ещё три. Все положительные. Поехала сдавать кровь — подтвердили. Беременна.

Рома плакал. Впервые я видела его слезы. Мы обнялись на кухне и стояли так минут двадцать. Молча. Счастливые.

Первый триместр я была на взводе. Каждый день проверяла, нет ли кровотечения. Каждую неделю сдавала анализы. Бегала на УЗИ. Врач говорила: всё хорошо, эмбрион развивается. Я выдыхала на неделю, потом снова накручивала себя.

Второй триместр начался спокойнее. Я расслабилась. Живот начал расти. Рома каждый вечер прикладывал руку, разговаривал с ребёнком. Мы выбирали имена, смотрели коляски, обсуждали, как обустроим детскую.

Антонина Васильевна, Ромина мать, узнав о беременности, сначала обрадовалась. Звонила каждый день, спрашивала, как самочувствие, что ем, как сплю. Давала советы: это нельзя, то вредно, здесь осторожнее. Я терпела. Понимала: она волнуется за внука.

На пятом месяце я поехала на плановое УЗИ. Обычное, без тревог. Легла на кушетку, врач начала водить датчиком. Молчала долго. Слишком долго. Потом сказала:

— Сердцебиения нет.

Я не поняла сразу.

— Как нет?

— Плод замер. Сердце не бьётся. Примерно неделю назад, судя по размерам.

Дальше я помню обрывками. Врач что-то говорила про процедуру, про больницу, про анализы. Я сидела и смотрела в стену. Внутри пустота.

Позвонила Роме. Он был на работе. Услышал мой голос — сразу понял. Приехал через двадцать минут. Обнял молча. Мы сидели в машине на парковке у клиники. Я не плакала. Просто сидела.

Положили в больницу. Сделали чистку. Выписали через три дня. Дома я легла на диван и повернулась лицом к стене. Рома сидел рядом. Гладил по голове. Молчал.

Через несколько дней я начала плакать. Много. Постоянно. Просыпалась — плакала. Ела — плакала. Смотрела в окно — плакала. Рома не знал, что делать. Обнимал, говорил, что всё будет хорошо, что попробуем ещё. Я кивала, но не верила.

Я избегала людей. Не отвечала на звонки, не выходила из дома. Мне было больно видеть беременных, детские коляски, счастливые семьи. Рома взял отпуск, сидел со мной. Готовил, убирался, просто был рядом.

Антонина Васильевна звонила. Рома отвечал, говорил, что нам нужно время. Она требовала приехать к нам, он отказывал. Просил подождать.

Через две недели она всё-таки приехала. Позвонила в дверь. Рома открыл. Я лежала на диване, в халате, растрёпанная. Не хотела её видеть. Но она вошла.

— Дашенька, как ты? — она села в кресло напротив.

— Нормально, — ответила я, не глядя.

— Ну надо же, какое горе. Но ничего, бывает. Главное — не расстраиваться.

Я промолчала.

— Ты вот лежишь, убиваешься. А толку? — продолжила она. — Надо брать себя в руки. Жизнь продолжается.

— Мам, давай с такими советами не сейчас, — сказал Рома.

— Почему не сейчас? Самое время! Даша, ты слезами горю не поможешь. Случилось — случилось. Надо дальше жить.

Я повернула голову, посмотрела на неё. Она сидела с озабоченным видом, но в глазах читалось раздражение.

— Тебе надо вставать, приводить себя в порядок, — продолжала она. — Рому кормить нормально, дом в порядок привести. А то он с работы приходит, а тут бардак.

— Мам, хватит, — Рома повысил голос.

— Что хватит? Я правду говорю! Лежит тут, ерундой занимается! Слёзы льёт! А толку?

Я села на диване.

— Какой толк должен быть от слёз? — спросила я тихо.

— Да никакого! Вот я и говорю! Надо не реветь, а делом заниматься! Новую беременность планировать!

— Мам, уйди, — сказал Рома. — Сейчас же.

— Я ещё не закончила! Даша, ты молодая, здоровая. Забеременеешь снова. Врачи же говорили, можно. Вот и надо стараться. А не время терять! Роме уже тридцать пять, он без наследников останется!

Я встала. Подошла к ней. Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Антонина Васильевна, выйдите из моей квартиры, — сказала я ровно.

— Что?

— Выйдите. Сейчас.

— Как ты смеешь! Я пришла поддержать!

— Это не поддержка. Это хамство. Выйдите.

— Я никуда не пойду! Рома, скажи ей!

Рома подошёл, открыл дверь.

— Мама, уходи.

— Вы оба с ума сошли! Я добра желаю!

— Уходи, — повторил Рома.

Антонина Васильевна вскочила, схватила сумку.

— Так я что, по-вашему, виновата?!

Я взяла её за локоть, повела к двери. Она пыталась вырваться, вопила:

— Ты что делаешь?! Отпусти! Рома!

Я вывела её на лестничную площадку, закрыла дверь. Она колотила в неё, кричала. Я вернулась на диван, легла, отвернулась к стене. Рома сел рядом, обнял.

— Прости её, — сказал он тихо. — Она дура.

Я ничего не ответила.

Вечером Антонина Васильевна дозвонилась Роме. Он взял трубку, я слышала разговор.

— Рома, ты видел, что Даша со мной сделала?!

— Видел, я вообще-то там был. Молодец Даша.

— Как молодец?! Она меня вытолкала из квартиры!

— Ты этого заслужила.

— Я?! Я хотела помочь!

— Ты назвала её горе ерундой. Сказала, что она занимается не тем. Требовала немедленно беременеть снова. Какая это помощь?

— Я правду сказала! Надо жить дальше!

— Мама, мы потеряли ребёнка три недели назад. Ребёнка, которого мы ждали пять лет. Через ЭКО, через кучу денег, надежд, страхов. Она имеет право плакать.

— Имеет! Но не неделями! Время идёт!

— Какое время?! Мне плевать на наследников! Мне важна Даша! Её состояние, её здоровье! И если ей нужно плакать месяц, полгода — пусть плачет!

— Ты стал подкаблучником, — холодно сказала Антонина Васильевна.

— А ты стала бесчувственной эгоисткой, которой важнее внуки, чем люди. Не звони нам. Мы сами выйдем на связь, когда будем готовы.

Он положил трубку. Заблокировал её номер. Вернулся ко мне.

— Я правильно сделал? — спросил он.

— Да, — ответила я.

Антонина Васильевна пыталась дозвониться ещё неделю. С разных номеров. Писала сообщения. Рома не отвечал. Потом она написала мне. Длинное послание о том, какая я истеричка, как я отбила сына от матери, как я его испортила. Что она хотела как лучше, а я всё извратила.

Я удалила, не дочитав. Заблокировала.

С тех пор прошло два месяца. Антонина Васильевна пыталась приехать один раз. Мы не открыли дверь. Она стояла за ней, говорила что-то про прощение, про семью. Мы сидели на кухне, пили чай. Молчали. Она ушла.

Мне стало легче. Постепенно. Я начала выходить из дома, встречаться с подругами, возвращаться к работе. Рома вернулся на работу. Мы разговаривали о будущем. Осторожно. Без давления.

Врач сказала: через полгода можно попробовать снова. ЭКО или естественным путём. Как решим.

Мы ещё не решили. Не торопимся. Нам надо восстановиться. Обоим.

Антонина Васильевна больше не объявляется. Рома говорит, она жалуется родственникам на неблагодарного сына и злую невестку. Пусть жалуется.

Мне всё равно. Я не впущу в свою боль человека, который называет её ерундой. Который требует немедленно забыть и делать нового ребёнка, потому что наследники важнее чувств.

Рома меня поддерживает. Говорит: мы справимся. Вдвоём. Без неё.

Я верю.

Мы справимся.