Свекровь ждала, когда я назову ее мамой, и с каждым годом сердилась сильнее
После свадьбы Лариса Павловна обняла меня и сказала, что теперь у нее есть дочь.
Я растрогалась. У мужа не было сестер, свекровь всегда мечтала о девочке, и мне казалось, мы действительно сможем стать близкими.
В первый раз она поправила меня через месяц.
— Какая я тебе Лариса Павловна? Называй мамой, — ласково попросила она.
Я улыбнулась и сказала, что пока не привыкла.
На самом деле привыкать не хотела. У меня была мама, с которой я созванивалась каждый вечер, и слово, которым я называла ее с детства, не переходило к другому человеку по семейному договору.
Я не объяснила это сразу, потому что боялась обидеть свекровь.
Через год просьбы превратились в замечания. За столом она вздыхала, что чужая я ей, в сообщениях подписывалась «мама» и иногда не отвечала, пока я не повторяла обращение без имени-отчества.
— Ну назови один раз, ей приятно будет, — уговаривал он, не понимая, почему я напрягаюсь.
Однажды я попробовала, когда свекровь помогла мне после болезни. Сказала «спасибо, мам», и она расплакалась от счастья.
Мне же стало так неловко, будто я произнесла чужую реплику в спектакле.
Больше я не повторяла.
После рождения дочери свекровь стала возвращаться к этому разговору и при ребенке. Стоило мне назвать ее по имени и отчеству, как она вздыхала:
Сначала я просила ее не говорить так при Вере, а потом уже не скрывала раздражения. Свекровь всякий раз обижалась и уверяла, что малышка еще слишком мала, чтобы что-то понять.
Но в четыре года Вера уже понимала достаточно.
Перед моим днем рождения мы с дочкой делали открытку для моей мамы, у которой праздник был на той же неделе. Вера вдруг спросила, почему бабушку Лару нельзя назвать мамой, если она меня любит.
Я объяснила, что любить можно по-разному.
— А бабушка говорит, ты ее не пускаешь в семью, это что значит? — задумчиво сообщила дочь, продолжая клеить цветок.
Я положила ножницы на стол.В тот вечер свекровь приехала с подарком и сразу поняла по моему лицу, что разговор будет неприятный.
Я попросила больше не обсуждать с Верой отношения в семье.
— Я просто объяснила ребенку, почему мне бывает обидно, — оправдываясь, ответила она.
— Вы сделали так, что четырехлетняя девочка теперь пытается вас со мной помирить.
Лариса Павловна посмотрела на мужа, но тот впервые не улыбнулся.
— Мам, Веру в это не надо втягивать, — напряженно сказал он.
Свекровь побледнела.
— Я двадцать лет мечтала о дочери, старалась для нее, помогала, а теперь еще виновата, что хотела немного тепла.
Я видела, что ей действительно больно. И все равно больше не могла утешать ее словом, которое она требовала.— Я могу к вам приезжать, помогать, разговаривать, заботиться. Но не могу стать дочерью, которую вы себе придумали, — сказала я, стараясь говорить мягче.
Она забрала подарок и ушла.
Несколько недель мы не виделись. Муж ездил к ней один, возвращался расстроенный, но больше не просил меня уступить.
Потом заболела моя мама. Я собиралась к ней в другой город и не знала, с кем оставить Веру на два дня: у мужа была смена, которую не получилось перенести.
Она узнала от сына и сама написала: «Привозите внучку. Никаких условий».
Я долго смотрела на сообщение, прежде чем ответить.
Когда забирала Веру, Лариса Павловна вынесла пакет с едой и спросила, как мама. Не «твоя мама», не «вторая мама» — просто спросила о человеке, который сейчас нуждался в помощи.
Я рассказала. Она выслушала, а потом призналась:
— Мне все казалось, если ты меня так назовешь, я перестану быть для тебя чужой.
Я обняла ее, впервые не чувствуя, что после этого от меня ждут правильного обращения.
Мамой я ее так и не называю. Зато теперь иногда звоню не потому, что надо, а потому, что хочется рассказать, как прошел день.
Комментарии