Свёкор делает мне неприличные комплименты. Пожаловалась свекрови, а она просто считает мужа весельчаком

Всем женщинам нравится, когда им делают комплименты. Но только когда это уместные и действительно лестные слова, а не какие‑то пошлые, липкие и грубые шуточки, от которых хочется принять душ и забыть сказанное.

Я в последнее время всё чаще замечаю, что у мужчин определённого зрелого возраста какие‑то социальные тормоза, похоже, ломаются окончательно. Они вдруг начинают считать, что могут говорить другим людям всё, что в голову придёт, без фильтра. И обязательно подают это как «юмор».

— Да ты что, я же просто пошутил! — их коронная фраза.

Вот только я не считаю нормой терпеть такое «веселье». И мириться с этим не собираюсь.

Мы с Андреем женаты уже четыре года. Познакомила нас моя коллега по работе: как обычно, «есть у меня один знакомый, хороший парень, давай сведу». Я тогда скептически отнеслась, но всё равно согласилась. А зря сомневалась — Андрей мне понравился почти сразу. Спокойный, улыбчивый, с нормальным чувством такта. Ещё порадовало, что мы ровесники: к тридцати годам уже нагулялись, ни мне, ни ему не нужны были романы ради романов, обоим хотелось тихой, нормальной, семейной жизни.

От знакомства с его родителями у меня, честно говоря, остался очень смешанный осадок. Мама Андрея, Галина Фёдоровна, сразу расположила к себе. Невысокая, аккуратная, в очках, с тёплой улыбкой. Встретила меня с пирогом и фразой:

— Ну наконец‑то, а то он всё отнекивался, не знакомил!

Я тогда подумала: «Хорошо, хоть не с порога спрашивает, когда внуков нарожаю».

А вот отец Андрея… Семён Ильич… Меня бесить начал буквально с первой минуты.

Он из тех людей, которые уверены, что они — главный юморист любой компании. Говорит только сам, всех перебивает, ловит каждый повод для «остроумного» комментария. Только его шутки даже до примитивных «батя‑шуток» не дотягивают. Это не ирония, не добрый юмор, а какой‑то поток грубых, пошлых и, по сути, оскорбительных замечаний.

Нормально ли, когда при первой же встрече с невестой сына отец говорит:

— Ну что, Юлька, нашла жеребца всё‑таки? Правильно, к тридцати годам уже надо свою пятую точку куда‑то пристраивать!

Я тогда просто онемела. Он меня видит впервые в жизни. И сразу «Юлька», «жеребец», «пятая точка». Ни «вы», ни «приятно познакомиться».

Галина Фёдоровна в этот момент нервно одёрнула его за рукав:

— Семён, ну что ты сразу…

Андрей смутился, пробормотал:

— Пап, ну… это перебор.

Но Семён Ильич только отмахнулся:

— Чего вы все, как нежные девчонки? Жизнь такая! Я же без злобы, по‑доброму!

Тогда я промолчала. Во‑первых, сама была в лёгком шоке и не хотела в первую же встречу устраивать сцену. Во‑вторых, списала его «юмор» на волнение, странный способ завести разговор. Подумала, что, может, он и правда не умеет по‑другому.

Успокаивало одно: жить я собиралась не с ним, а с Андреем. А Андрей у меня — полная противоположность. Корректный, деликатный, ни разу за всё время знакомства не позволил себе ни пошлого намёка, ни грубого слова в мою сторону. Даже когда ругались, он максимум мог сказать: «Мне неприятно» — и пойти остывать, а не переходить на личности.

Первые пару лет замужества я, можно сказать, терпела. Мы к родителям Андрея приезжали нечасто, раз в месяц‑полтора, по большим поводам — день рождения, Пасха, Новый год. Каждый приезд сопровождался очередной порцией «шуток», но я делала вид, что не слышу, переводила тему, уходила на кухню помогать свекрови.

Со временем я заметила, что у свёкра это прямо стиль общения такой:

— О, Юлька пришла, как жизнь молодая, мужа ещё не замучила?

— Фигурка-то у тебя всё ещё ничего. А то подумал, как замуж вышла — сразу наберёт, как моя Галька!

— Ты, Андрюха, смотри, не загоняй жену в работе по дому, а то будет тебе не жена, а корова замученная.

И всё это под хохот, под подмигивания. Любой мой лёгкий протест тут же обесценивался фразой:

— Да я ж шучу, ты что, без юмора что ли?

Но после рождения дочки два года назад у меня как будто глаза открылись. Я стала гораздо острее реагировать на любое неуважение в свою сторону. Видимо, материнский инстинкт включился: если раньше я была готова терпеть ради спокойствия, то теперь думала и про то, в какой атмосфере будет расти Даша.

А у свёкра, наоборот, фильтр окончательно сломался.

Каждый наш визит к ним стал начинаться с одной и той же «программы».

— Юлька, кормить дочку‑то не перестала ещё? Правильно! Пусть муж тоже порадуется, хе‑хе! — подмигивает. — Старые лифчики‑то все малы уже, небось?

— Папа! — Андрей сразу напрягается. — Ты что опять несёшь?

— А что такого? — Семён Ильич смеётся. — Это же жизнь! Мы что, не взрослые люди?

Галина Фёдоровна в такие моменты хлопочет у плиты, делает вид, что занята. Я вижу, что ей самой стыдно, но она привыкла всё сглаживать и оправдывать мужа его «особым чувством юмора».

Я в ответ либо молчу, либо ухожу с дочкой в другую комнату. Но настроение после таких «комплиментов» портится моментально.

Я несколько раз пыталась поговорить с Андреем дома:

— Слушай, ну мне неприятно. Это твой отец, тебе и нужно с ним разговаривать.

Он каждый раз вздыхал:

— Я ему уже говорил, Юль. Он не понимает. Для него это всё шутки. Он так с мамой полжизни общается, с коллегами.

— С коллегами‑то пусть хоть сдохнет от своих шуток, — срывалось у меня. — Но почему я должна это терпеть?

Андрей обещал, что «в следующий раз жёстче отреагирует», но в следующий раз всё повторялось. Он, конечно, мог сказать «пап, хватит» — но это звучало для свёкра, как «не смеши её, она без чувства юмора».

В последний наш приезд, неделю назад, чаша моего терпения переполнилась.

Ночь перед этим была адской: Дашка прорезывала зубы, орала, как резаная, я не спала практически совсем. Мы всё равно поехали к свёкрам — у них был какой‑то семейный повод, уже и не помню.

Я с порога чувствовала себя выжатой тряпкой: голова болит, засыпаю на ходу, ребёнок капризничает. Одна мысль — посидим пару часов и домой.

И, конечно, не успели мы толком разуться, как началось:

— О‑о, Юлька, — тянет свёкор, глядя на меня. — Чего такая помятая? Муж, что ли, в постели сплоховал?

Я в этот момент как раз снимала с Дашки комбинезон, ребёнок ныл. У меня как будто что‑то щёлкнуло.

— Ой, да заткнитесь вы уже! — выпалила я. — Тут только один озабоченный человек — это вы!

В комнате повисла тишина. Андрей застыл с пакетом в руках. Галина Фёдоровна, державшая блюдо, чуть не выронила его.

Я развернулась и ушла на кухню, потому что понимала: если останусь, скажу ещё что‑нибудь похлеще.

На кухне я опёрлась руками о стол, сделала несколько вдохов и обратилась к свекрови:

— Галина Фёдоровна, ну это уже невозможно. Честно. Поставьте вы, пожалуйста, своего супруга на место. Он достал всех своими глупыми и пошлыми шутками.

Она всплеснула руками:

— Юля, ну ты что… Ты как‑то слишком остро реагируешь.

— Я нормально реагирую, — перебила я. — На оскорбительное поведение.

— Да он же так, по‑простому, — продолжала она оправдывать. — У него юмор такой. Он вообще грустить не умеет. Не принимай ты так близко к сердцу, право слово.

Я посмотрела на неё внимательно. Она говорила искренне — правда считала, что проблема во мне, а не в Семёне Ильиче. Жизнь бок о бок с таким «весельчаком» её, похоже, окончательно притупила.

В этот момент я чётко поняла: дальше так жить не хочу.

— Значит, так, — сказала я уже спокойно. — Пока этот юморист не научится себя вести, ему у нас в гостях, а нам с дочкой — здесь — делать нечего.

И пошла в комнату собирать вещи.

Андрей ошарашенно на меня смотрел:

— Ты что делаешь?

— Уезжаю, — спокойно ответила я. — Ты, если хочешь, оставайся. Я с ребёнком домой поеду. Я не обязана выслушивать про «жеребцов» и «сплоховал в постели».

Семён Ильич, конечно, тоже вскочил:

— Да ты что, обиделась, что ли? Юль, да я ж…

— Вы всегда «просто шутите», — перебила я. — Так шутники обычно в одиночестве и остаются, когда все от них разбегаются.

Галина Фёдоровна попыталась меня остановить:

— Юля, милая, ну подожди, ну сядем спокойно…

— Я спокойно, — сказала я. — Просто для меня это точка.

Я взяла переноску с Дашкой, сумку с вещами. Если честно, внутри всё дрожало, но назад отступать уже не хотелось.

И тут произошло то, чего я до конца не ожидала. Андрей подошёл к отцу и сказал ровно:

— Пап, ты добился своего. Мы больше так приезжать не будем.

— Ты что, с ума сошёл? — взвинтился Семён Ильич. — Из‑за одной фразы?

— Не из‑за одной, — ответил Андрей. — Из‑за всех, которые ты говорил последние годы.

Мы ушли. Дорогу домой я почти не помню — усталость, слёзы. Но какое‑то облегчение тоже было: я наконец‑то обозначила границу, которую давно нужно было провести.

Уже дома я сказала Андрею:

— Надо было ещё до рождения Дашки всё это остановить.

— Надо было, — согласился он. — Я виноват, что раньше не занял жёсткую позицию.

Сейчас прошло всего несколько дней. Свёкор пару раз звонил Андрею, пытался сначала «пошутить», потом обидеться. Андрей держит оборону: сказал, что пока извинения я не услышу, ни о каких визитах речи быть не может. Галина Фёдоровна в основном звонит мне, пытается то оправдывать мужа, то просить «не рвать семью». Я ей каждый раз отвечаю одно и то же:

— Я не против семьи. Я против хамства под видом юмора.

Знаете, меня часто спрашивают: «Ну а что, прям такой страшный человек твой свёкор? Может, можно было потерпеть, это же родственник?»

Нет, терпеть нельзя. Особенно когда у тебя растёт дочь. Я не хочу, чтобы она с детства видела, как взрослый мужчина позволяет себе унижающие, пошлые «шутки» и все вокруг делают вид, что так и надо.

Вот Дашу я буду воспитывать по‑другому. Научу её сразу прекращать общение с людьми, которые её не уважают. А уж с такими «озабоченными юмористами» — тем более.

И если Семён Ильич не возьмёт себя в руки и не научится хотя бы извиняться за свои слова, я его к дочке больше не подпущу. Родство — не индульгенция от элементарного приличия.