Сын готов развестись с женой из-за имени дочери, которое она ей дала

Я никогда не лезла в жизнь своего сына. Это был мой принцип, выстраданный годами собственного брака.

Моя свекровь, Валентина Степановна, царствие ей небесное, была женщиной властной и вездесущей. Она знала лучше всех, как правильно готовить, как воспитывать детей, как складывать полотенца и в какой позе спать.

За двадцать три года брака я ни разу не приготовила ужин, который бы она не раскритиковала. Ни разу не одела Дениску так, чтобы ей понравилось. Когда она умерла, я плакала — искренне, по-настоящему. Она была частью моей жизни, пусть и не самой приятной. Но где-то в глубине души я поклялась себе: никогда, никогда я не стану такой свекровью.

И я держала слово.

Когда Денис в двадцать пять привёл домой Сашу — худенькую, большеглазую девочку с факультета журналистики — я улыбнулась, накрыла стол и не задала ни одного лишнего вопроса. Когда через полгода они расписались, я пришла на скромную церемонию в ЗАГСе, подарила деньги в конверте и не стала советовать, как их потратить. Когда они сняли квартиру на другом конце города, я не обижалась, что видимся редко.

Позовут в гости — приду. Не позовут — позвоню Денису, узнаю, как дела. Коротко, по-деловому, без нытья и упрёков.

«Как ты, сынок?» «Нормально, мам.» «Как Саша?» «Тоже нормально.» «Ну и хорошо.»

Вот и весь разговор. Иногда хотелось большего — расспросить, выведать, понять, счастлив ли он на самом деле. Но я одёргивала себя. Валентина Степановна тоже всегда хотела знать больше, чем ей полагалось.

По редким встречам — дни рождения, Новый год, майские праздники — я видела, что вроде как нормально живут. Молодые, красивые. Денис возмужал, раздался в плечах, отрастил модную бородку. Саша всё такая же тоненькая, с острыми скулами и насмешливым взглядом. Они перешучивались, касались друг друга мимоходом — рука на плече, поцелуй в макушку. Обычная молодая пара, ничего тревожного.

А потом Саша забеременела.

Новость принёс Денис, позвонив посреди рабочего дня. Голос у него был такой счастливый, что я сама чуть не расплакалась. Мой мальчик станет отцом. Я стану бабушкой.

После этого мы стали общаться чаще. То Саша позвонит — спросить про токсикоз, как я справлялась. То Денис заскочит после работы — просто так, повидаться. То вместе приедут на выходные, и мы сидим на кухне, пьём чай, говорим о будущем.

В один из таких вечеров Саша вдруг сказала:

— Хочу для малышки какое-нибудь особенное имя. Редкое, красивое. Чтобы она была единственной в классе.

— А если мальчик? — спросила я.

— УЗИ показало девочку, — Саша положила руку на округлившийся живот. — Точно девочка. И я хочу, чтобы её имя было уникальным. Меня достало быть одной из пяти Саш в любой компании.

— По-моему, Александра — красивое имя, — возразила я осторожно. — Благородное, царское.

Саша только отмахнулась:

— Вы не понимаете. У нас в школе было четыре Саши в классе. Две девочки, два мальчика. В университете — ещё хуже. Саша-маленькая, Саша-большая, Саша-рыжая... Я всю жизнь была какая-нибудь «Саша-номер-три». Моя дочь такого не узнает.

Я не стала спорить. Подумаешь, хочет редкое имя. Назовёт Василисой какой-нибудь или Златой. Сейчас модно давать детям старинные русские имена. Поговорили и забыли.

Девочка родилась в марте — три двести, пятьдесят один сантиметр, здоровенькая, горластая. Денис звонил из роддома, захлёбываясь от восторга. Я плакала от счастья.

На третий день Саша отправила мне фотографию свидетельства о рождении. «Смотрите, официально бабушка!» — подписала она с кучей смайликов.

Я открыла фотографию. Прищурилась, поднесла телефон ближе к глазам. Перечитала три раза.

Рапунцель Денисовна.

Рапунцель.

Сначала я решила, что это шутка. Ну не может же... Я даже рассмеялась нервно. Потом позвонила Денису.

— Сынок, это что, розыгрыш такой?

Молчание в трубке. Долгое, тяжёлое.

— Нет, мам, — наконец выдавил он. — Не розыгрыш.

Голос у него был мёртвый. Я такого голоса у него не слышала никогда — даже когда мы хоронили его отца.

История выплыла постепенно, урывками. Пока Денис ездил домой за вещами для Саши, она вызвала сотрудницу ЗАГСа прямо в роддом. Это теперь можно, оказывается — современные технологии, никуда ходить не надо. Саша заполнила документы и получила свидетельство о рождении, не дожидаясь мужа. Он узнал уже постфактум, когда увидел розовую бумажку на тумбочке.

Я морально была готова к Афродите. К Венере. К Брониславе какой-нибудь или Есении. Ну, думала, может Виолетта, Эвелина, Аврора — что-то в этом духе. Но Рапунцель?

Переубеждали всей семьёй. Денис разговаривал, просил, требовал, умолял. Я тоже пыталась — осторожно, не напирая. Сашина мать приезжала из другого города, говорила с дочерью до хрипоты. 

Саша упёрлась.

— Это моя дочь, — повторяла она как заведённая. — Я её рожала. Девять месяцев носила. Я имею право дать ей имя, которое считаю красивым.

— Но Рапунцель — это же персонаж мультфильма! — не выдержала я однажды. — Ребёнку жить с этим именем. В школу ходить. На работу устраиваться. Ты подумала об этом?

Саша посмотрела на меня своими большими глазами — в них было что-то новое, чужое. Какая-то холодная уверенность.

— Рапунцель — это прекрасное имя. Означает «колокольчик» на немецком. Моя дочь будет особенной. Вы все просто завидуете, что я не побоялась сделать что-то нестандартное.

Я замолчала. Спорить было бесполезно.

Денис продержался месяц. Месяц ночных кормлений, криков, недосыпа и ежедневных ссор. Потом позвонил мне — снова тем самым мёртвым голосом.

— Я подаю на развод, мам.

— Сынок...

— Я буду добиваться опеки. У неё явно что-то с головой, ты же видишь. Это не про имя уже, это... симптом. Так нормальные люди не поступают. Не советуются с мужем, делают что хотят, а потом ещё и обвиняют всех вокруг в зависти.

— Не торопись. Дай Саше прийти в себя, дай себе время остыть. В тебе говорит обида, в Саше могут говорить гормоны. Я просто прошу тебя - не руби с плеча.

Часть меня понимала сына. Такие вещи решают вместе, обсуждают, ищут компромисс. Саша поступила... странно. Эгоистично. Как будто Денис вообще не при чём.

Но другая часть меня помнила, что развод — это крайняя мера. Что у них дочь. Что Саша только родила, гормоны, стресс, возможно послеродовая депрессия. Что люди делают глупости, а потом жалеют.

Я наблюдаю со стороны. Как и обещала себе когда-то — не лезу, не советую, не давлю. Всё, что могла позволить себе сказать, я уже сказала. Только теперь это молчание даётся мне куда тяжелее.

Внучка лежит в кроватке — маленькая, тёплая, с пушком тёмных волос на голове. Смотрит на меня мутными младенческими глазами. Она ещё не знает, что её назвали в честь мультяшной принцессы. Не знает, что родители ругаются из-за неё каждый день. Не знает, что папа собирает документы для суда, а мама плачет по ночам в подушку.

Я беру её на руки, прижимаю к груди.

— Ничего, маленькая, — шепчу я. — Ничего. Разберёмся.

Может, до суда не дойдёт. Может, Саша одумается. Может, они помирятся и посмеются над этим через двадцать лет.

А может, и нет.

Я целую внучку в лоб и думаю о том, что моя свекровь, наверное, уже давно бы взяла ситуацию в свои руки. Накричала бы на всех, заставила бы переделать документы, решила бы всё по-своему. Может, иногда это и нужно — влезть, вмешаться, не дать людям наломать дров.

А может, и нет.

Я не знаю. Я правда не знаю.

— Пуня, — говорю я вдруг. — Будешь Пуней. Для бабушки — просто Пуней.

Внучка зевает и засыпает у меня на руках. Ей всё равно, как её зовут. Пока — всё равно.

Господи, помоги нам всем.