Сын машины раз в два года меняет, но уверен, что первое жильё ему должны подарить мы

Я помню тот день, когда его принесли мне в первый раз — красного, сморщенного, орущего так, будто весь мир ему уже задолжал. Акушерка положила его мне на грудь и сказала: «Мальчик, три шестьсот, здоровенький». Я заплакала. Витя за стеклом махал руками и тоже, кажется, вытирал глаза. Мы назвали его Николаем — в честь Витиного отца, не вернувшегося с шахты в девяносто втором.

Коленька. Колюня. Сынок.

Мне сейчас пятьдесят шесть, и я пытаюсь понять, где именно я допустила ошибку. Или Витя. Или мы оба. Или, может быть, никакой ошибки не было, а просто так устроена жизнь, что дети вырастают и становятся чужими людьми, и ты стоишь на кухне, смотришь на телефон, который молчит уже четвёртый месяц, и не понимаешь — как.

Мы с Витей никогда не были богатыми. Работали, но не шиковали. Двушка в панельном доме на окраине, «Лада» четырнадцатой модели, дача — шесть соток с покосившимся домиком, который Витя каждое лето обещает подлатать. Не бедность, нет. Но и не достаток. Обычная жизнь обычных людей в обычном городе.

Но для Коли мы старались.

Он рос любопытным. В пять лет разобрал будильник, в семь — Витин транзисторный приёмник, в десять — заявил, что хочет заниматься робототехникой. Кружок стоил денег. Не безумных, но ощутимых для нашего бюджета.

Потом плаванием. Потом английским — репетитор на дому, два раза в неделю, тысяча за занятие. Каждый раз мы с Витей переглядывались, вздыхали, пересчитывали деньги и говорили: «Ладно, потянем».

Школу он закончил хорошо, не отлично, но крепко. Поступил в политех на бюджет, мы выдохнули. Но студенческая жизнь — это ведь не только учёба. Ноутбук, телефон, одежда, поездки. Коля ни дня не работал до диплома. Мы не заставляли: учись, сынок, работать ещё успеешь, вся жизнь впереди.

Может быть, надо было заставить. Может быть, именно тогда.

Диплом, устройство на работу — всё как у людей. В двадцать четыре он сказал, что хочет жить отдельно. Мы не возражали, даже радовались: взрослый, самостоятельный, всё правильно. Помогли с первыми месяцами аренды, купили кое-что из мебели, отдали бабушкин сервиз.

А на квартиру — ни рубля. Я знаю, потому что он сам говорил.

Первый раз этот разговор случился года три назад, когда ему было двадцать семь. Приехал в гости на той своей второй машине. Сидели на кухне, пили чай с моим яблочным пирогом — он его с детства любит. И вдруг, как бы между прочим:

— Мам, вы с отцом думали насчёт квартиры мне?

Я даже не сразу поняла.

— Какой квартиры, Коль?

— Ну, нормальные родители помогают детям с жильём. Однушку хотя бы. Первоначальный взнос на ипотеку. Что-нибудь.

— Коль, — сказала я осторожно, — у нас нет таких денег. Ты же знаешь.

— А накопить? Продать дачу?

Дачу. Шесть соток, на которых Витя двадцать лет выращивает помидоры и где я чувствую себя счастливой — летним утром, с кружкой кофе, в тишине. Продать дачу.

Тогда как-то замяли. Но он не забыл.

Он никогда не забывал. При каждом визите, при каждом звонке — мимоходом, вскользь, будто невзначай, но всегда. «Вася на работе квартиру купил, родители помогли с первым взносом». «Лена — помнишь, Лена из моей школы — так ей родители двушку подарили на свадьбу». «Я единственный из друзей, кто до сих пор снимает, вам не стыдно?»

Стыдно. Он спросил — не стыдно ли нам. Витя тогда встал из-за стола и ушёл в комнату. Он так и не вернулся, пока Коля не уехал.

Нам не было стыдно. Мы с мужем твёрдо ощущали, что дали сыну всё, что должны были дать. Мы дали ему старт и крепкий фундамент. Но квартира? Для человека с его зарплатой и привычкой менять машины это не должно было стать проблемой. Это просто принцип. Какой-то очень странный принцип.

— Я тут подумал. Вам двушка — зачем? Вас двое, вам и однокомнатной хватит. Давайте разменяем. Вам — однушку, мне — доплату. Хоть какой-то стартовый капитал.

Витя положил ложку. Аккуратно, медленно, как будто она была стеклянная.

— Коля, — сказал он тихо, — мы с матерью тридцать два года в этой квартире живём. Тебя сюда из роддома привезли. Мать тут ремонт своими руками делала, я тут каждую трубу знаю. Мы никуда не поедем.

— Пап, ну это же просто стены. Какая разница — эти стены, другие? Мне жильё нужно.

— То есть вам на сына наплевать?

— Нам не наплевать. Мы тебе всё дали. Образование, воспитание, старт. Квартиру ты получишь, Коля. В наследство. Другого варианта у нас нет.

Повисла тишина. 

Коля встал.

— Ну раз так, — сказал он, — тогда нам не о чем разговаривать.

Он оделся в прихожей, не глядя на нас, хлопнул дверью.

Четыре месяца. Четыре месяца он не звонит, не пишет, не приезжает. Я написала ему дважды — «Коленька, как дела?», «Сынок, у папы давление скачет, может, заедешь?» — и получила в ответ тишину. Даже не «прочитано». Просто тишина.

Витя держится. Говорит: «Перебесится, вернётся». Но я вижу, как он по вечерам сидит в Колиной бывшей комнате — мы её так и называем, Колина комната, хотя там давно гладильная доска и мои цветы — сидит на старом диване и смотрит в стену.

Один раз я зашла, а он держит в руках фотографию: Коля, лет пять, в костюме зайчика на новогоднем утреннике. Смеётся. Витя поднял на меня глаза, и я впервые за тридцать лет увидела, что он плачет.

Говорят, дети ничего не должны родителям. Возможно. Но разве родители должны детям — бесконечно? Разве то, что мы дали ему жизнь, означает, что мы обязаны обеспечивать эту жизнь до конца — не его конца, а нашего?

Я не понимаю, где мы успели сыну так задолжать. Да, хочется, чтобы дети жили хорошо, но приносить всё на блюдечке ради этого? Сын может справиться сам, просто почему-то считает, что мы всё ещё ему должны.