Сын приезжает ко мне раз в месяц, а к родителям невестки — каждые выходные

Мой единственный сын живёт в сорока минутах езды. Не в Хабаровске, не в Берлине — в сорока минутах, на машине, без пробок. С пробками — час. Один час, чтобы навестить мать. 

Но, видимо, этот час — непреодолимое расстояние, потому что Максим приезжает ко мне так, будто пересекает границу: редко, с подготовкой и с таким лицом, словно проходит таможенный контроль.

Максиму тридцать пять. Женат на Юле — четвёртый год. Юля — «менеджер проектов», что бы это ни значило. Маленькая, быстрая, вечно с телефоном, вечно в каких-то переписках. 

Говорит уверенно, смотрит прямо, улыбается ровно столько, сколько нужно, чтобы казаться вежливой, но не тёплой. Когда она вошла в нашу семью, я почувствовала: эта не будет подстраиваться. И не ошиблась.

Детей у них нет, собаки нет, ипотеки нет — квартиру купил мой бывший муж Геннадий, когда ещё был жив и щедр. То есть объективных причин не приезжать — ноль. 

Но Юля каждый раз находит. У них йога по субботам. Бранч с друзьями. Выставка. Поездка за город. Марафон — она бегает, представляете. Бегает по воскресеньям. От свекрови, очевидно.

После свадьбы визиты стали реже. Сначала два раза в месяц — я терпела. Потом раз в месяц — я начала звонить. Потом раз в полтора — я начала звонить чаще.

— Максим, вы когда приедете?

— Мам, на следующих выходных.

Следующие выходные проходили. Он не приезжал. Я звонила.

— Максим, вы обещали.

— Мам, у Юли был день рождения подруги, не смогли.

— А на позапрошлых?

— Мы ездили в Суздаль.

— В Суздаль можно, а к матери нельзя?

— Мам, ну хватит. Мы приедем.

«Мы приедем» — самая ненадёжная фраза в русском языке. Хуже только «завтра точно начну».

И вот что меня убивает по-настоящему. К Юлиной маме — Елене — они ездят постоянно. Елена живёт дальше, чем я, — и ничего, дорога не смущает. 

— К Елене вы каждые выходные мотаетесь, а меня раз в два месяца удостаиваете.

Он помолчал и ответил — осторожно, как сапёр:

— Мам, мы к Елене ездим не каждые выходные. И к тебе — не раз в два месяца. Ты преувеличиваешь.

— Двадцать третье января, девятнадцатое февраля, — отчеканила я. — Два раза за этот год. Два.

— Мам, сейчас апрель.

— Вот именно, Максим. Вот именно.

Он пообещал приехать в субботу. Я приготовила рулет — его любимый, мясной, с яйцом и зеленью. Протёрла полы. Поставила чистое полотенце в ванной. Филиппа помыла — он орал и царапался, но я выдержала, потому что Юля в прошлый раз сказала, что у неё «аллергия на кошачью шерсть». Аллергия появилась после свадьбы, что характерно.

В пятницу вечером Максим позвонил.

— Мам, завтра не получится. У Юли срочный проект, ей нужно работать.

— В субботу?

— Мам, у неё такая работа.

— Мам, мы приедем через неделю.

Рулет я съела сама. Два дня. Филипп помогал.

Они приехали не через неделю, а через две. Максим — виноватый, с тортом из «Перекрёстка», даже не из кондитерской. Юля — в спортивных штанах, с телефоном, волосы в хвосте. Как будто забежала между двумя пробежками. Сели за стол, я разогрела борщ — свежий, специально варила утром. Юля съела полтарелки, отставила.

— Спасибо, Лариса Геннадьевна. Очень вкусно, но я не очень голодная.

Не очень голодная. Я с шести утра стояла у плиты, а она — не очень голодная.

— Может, добавки? — спросила я.

— Нет-нет, спасибо.

Максим ел и молчал. Я смотрела на них и чувствовала себя рестораном, в который зашли из вежливости, потому что у заведения юбилей и неудобно пройти мимо.

Через час Юля посмотрела на часы. На часы. В гостях у свекрови.

Половина третьего. Они приехали в час. Полтора часа — вот сколько стоит мать.

Максим посмотрел на меня, увидел что-то в моём лице и сказал:

— Юль, может, созвон перенесёшь?

— Не могу, там заказчик.

— Ну тогда позвони из машины, а мы ещё посидим.

Юля посмотрела на него. Потом на меня. Потом снова на него. И сказала — не грубо, не зло, но так, что я услышала каждую букву:

— Максим, мы уже здесь. Мы приехали. Мы поели. Не нужно каждый раз сидеть до вечера, чтобы визит считался состоявшимся.

Вот тут я не выдержала.

— Полтора часа, — сказала я. — Вы были здесь полтора часа. За два месяца — полтора часа.

— Лариса Геннадьевна…

— Я не закончила. Вы ездите в Суздаль на выходные. В Суздаль — два дня. К Елене — каждый месяц. Ко мне — полтора часа между вашей йогой и вашим созвоном. Как будто вы ставите галочку: свекровь — отработано.

— Лариса Геннадьевна, мы приезжаем реже, потому что каждый наш визит заканчивается вот этим. Подсчётом дней. Сравнением с моей мамой. Упрёками. Мы уезжаем от вас и полдороги молчим, потому что Максиму тяжело. Не мне — ему. Вы думаете, что мы не хотим приезжать. А мы не хотим уезжать с чувством вины.

Максим сидел неподвижно. Смотрел в тарелку. Не встал на мою сторону. Не встал на её. Просто сидел, как в детстве, когда мы с Геннадием ругались, а он замирал на стуле и ждал, пока закончится.

— Максим, — сказала я, — ты тоже так считаешь?

Он поднял глаза.

— Мам, я… Да. Каждый раз, когда я собираюсь к тебе, я заранее знаю, что ты скажешь, что мы редко приезжаем. И мне от этого не хочется ехать ещё сильнее. Это замкнутый круг. Ты ругаешь — я оттягиваю — ты ругаешь сильнее.

Мне стало больно. Не обидно — физически больно, в груди, там, где, как я всегда считала, расположена материнская правота.

— Ты не виновата. Но ты делаешь так, что приезжать — тяжело.

Они уехали в три. Я сидела на кухне, Филипп лежал на коленях, а я думала: как так вышло, что я хотела видеть сына чаще, а добилась обратного? 

Я звонила, считала дни, выговаривала — и каждым выговором вбивала ещё один гвоздь в расстояние между нами. Сорок минут на машине — это ерунда. А вот полтора часа вины за столом — это расстояние, которое не проехать.

Я не позвонила ему вечером. И на следующий день. И через два дня. Не из гордости — из страха. Боялась, что опять скажу что-нибудь не то. Что открою рот, и оттуда полезет привычное: «когда приедете», «я тут одна», «Филипп скучает». Филипп, конечно, скучает. Но Филипп — кот, ему простительно.

На пятый день Максим позвонил сам. Я взяла трубку и — первый раз за долгое время — не спросила «когда приедете». Сказала: «Привет. Как дела?» Он помолчал, как будто ждал подвоха. Потом ответил: «Нормально, мам. У тебя как?»

Мы проговорили двадцать минут. Я не упомянула Елену, не посчитала дни, не произнесла слово «редко». Это было невероятно трудно — как не чесать комариный укус. Но я выдержала.

В субботу они приехали. Без предупреждения. Максим позвонил из машины: «Мам, мы через пятнадцать минут, поставь чайник». Я не успела сварить борщ, не протёрла полы, Филипп был немытый и линял как проклятый. Юля чихнула три раза, но осталась.

Они просидели до вечера. Не потому что я попросила. Сами.

Я не изменилась — не надо думать, что я стала мягкой бабушкой из рекламы. Календарь на холодильнике по-прежнему висит, и я по-прежнему знаю, сколько дней прошло с последнего визита. Но теперь я эту цифру держу при себе. Давится она мне, конечно, поперёк горла.