Сын решил жениться и требует отдать ему бабушкину квартиру, забыв, что у него ещё сестра есть

Мне сорок семь лет, мужу — Андрею, сорок девять. У нас двое детей: сын Слава, двадцать пять лет, и дочь Кристина, ей пятнадцать. Разница в десять лет получилась не нарочно — так жизнь сложилась. После Славы я долго не могла забеременеть, потом уже и не надеялась, а потом появилась Кристинка, как подарок, когда перестали ждать.

Мы — обычная семья. Не богатая, не бедная. Живём в трёхкомнатной квартире, которую покупали в ипотеку, выплачивали пятнадцать лет, считая каждую копейку. Ничего выдающегося, но и жаловаться грех — дети сыты, одеты, крыша над головой есть.

А ещё есть бабушкина квартира. Двухкомнатная, в старом районе, не евроремонт, конечно, но вполне приличная. Мама моя умерла три года назад, царствие ей небесное, квартиру оставила мне.

Я её не продавала. Сдавать тоже не стали — не хотелось пускать чужих людей в мамин дом. Просто оплачивали коммунальные услуги и берегли.

Мы с Андреем давно между собой решили: когда дети вырастут, продадим двушку, деньги поделим поровну и отдадим обоим. Это казалось нам справедливым. У Славы к тому времени уже будут какие-то свои накопления — он работает с двадцати одного года, получает нормально. Кристине ещё учиться и учиться. Деньги от квартиры дадут обоим хороший старт.

Когда появилась Кристина, Слава ей обрадовался. Ему было десять, он носил её на руках, показывал друзьям. Потом, конечно, подрос, и ему стало не до сестры — свои дела, свои друзья, своя жизнь. Это нормально.

Но мы никогда — я это подчёркиваю, никогда — не делали между ними разницу. Если покупали что-то одному, покупали и другому. Если ехали куда-то, ехали все вместе. Славе оплатили учёбу, и для Кристины откладываем. Всё поровну. Всегда.

И вот в прошлую субботу Слава пришёл к нам. Не один — с новостью. Сказал, что женится. Мы с Андреем обрадовались. Невесту его, Настю, мы видели пару раз — симпатичная девочка, вежливая. Слава сказал, что свадьба через три месяца. Мы обнялись, Андрей даже прослезился, хотя потом, конечно, отнекивался.

— Мам, пап, мне нужна бабушкина квартира. Оформите её на меня.

Я не сразу поняла. Подумала — он просит разрешения пожить там с Настей после свадьбы. Ну, логично: молодая семья, своего жилья нет, зачем снимать, если есть пустая квартира.

— Конечно, сынок, — сказала я. — Живите, мы только за. Приведёте в порядок, обустроитесь. А пока будете копить на своё.

Слава покачал головой.

— Нет, мам, вы не поняли. Мне нужно, чтобы вы переписали квартиру на меня. В собственность. Дарственную оформили.

Мы с Андреем переглянулись. Андрей поставил кружку на стол — аккуратно, медленно, как он делает, когда пытается выиграть время и подумать.

— Слав, — сказал он, — но у нас ещё Кристина есть. Мы думали продать эту квартиру, когда она подрастёт, и деньги разделить. Поровну. Тебе половина и ей половина.

Меня кольнуло это слово — «придумается». Как будто благополучие дочери — это что-то абстрактное, что можно отложить на потом и забыть.

— Что именно придумается? — спросила я.

— Ну, не знаю. Может, замуж выйдет удачно. Может, сама заработает. Может, вы ещё что-то купите. Мало ли.

Я слушала эти обрывочные, несвязные фразы и понимала: никакого плана нет. Слава просто хотел получить квартиру целиком, а о сестре не думал вовсе. Не из злости — просто не думал. Как будто её интересы были чем-то необязательным, примечанием мелким шрифтом в конце договора.

Мы отказали. Спокойно, без крика. Андрей объяснил, что мы не можем отдать квартиру одному ребёнку в ущерб другому. Это несправедливо, и мы так делать не будем.

Я попробовала достучаться по-другому:

— Славочка, ты пойми — ты и так в выигрышной позиции. Вы с Настей можете жить в бабушкиной квартире бесплатно. Не платить аренду — это сколько денег сэкономите? Копите спокойно. А когда Кристина подрастёт и ей тоже понадобится помощь, мы продадим двушку и каждому отдадим половину. Сложи свои накопления и свою долю — вот тебе и первый взнос на хорошую квартиру, а то и вся сумма.

— Да всё проще решается! Отдайте мне бабушкину квартиру, а на Кристинку перепишите вашу трёшку! Вот и всё, все довольны!

Мы с Андреем замолчали. Кристина была в своей комнате — я молилась, чтобы она была в наушниках и ничего не слышала.

Я медленно осознавала то, что он сказал. Он уже всё решил и распределил. Ему — двушку сейчас. Дочери — трёшку, в которой мы живём. То есть Кристине нужно будет сидеть и ждать, пока мы с Андреем умрём, чтобы получить своё жильё. 

— Слава, — сказал Андрей тихо, — мы в этой квартире живём. Мы как-то ещё пожить планировали, знаешь ли.

— Нам не жалко. Нам непонятно. Ты хочешь, чтобы твоя сестра получила жильё только после нашей смерти, а ты — прямо сейчас?

Слава вскочил. Стул скрежетнул по полу. Лицо у него было красное, некрасивое, чужое.

— Вы всегда её больше любили! Всегда! С самого её рождения — всё для Кристиночки, всё для маленькой! А я что, не ваш ребёнок?!

Он ушёл, хлопнув дверью так, что с полки в прихожей упала фотография. Та самая, где ему три года, он сидит у Андрея на плечах и смеётся.

Стекло не разбилось. Я подняла рамку, поставила обратно и долго стояла в прихожей, не понимая, что произошло.

Мы с Андреем потом сидели на кухне до двух часов ночи. Не ругались, не спорили — просто молчали и пили чай, который давно остыл. Пытались понять: откуда это взялось? Где мы ошиблись? Когда наш мальчик, который кричал с порога «Мам, я живой!», превратился в человека, который делит родительское имущество и считает сестру помехой?

Кристина утром вышла к завтраку и спросила, почему у нас с папой такие лица. Я сказала — не выспались. Она не поверила, но не стала допытываться. Умная девочка. Взрослая не по годам.

Слава не звонит уже неделю. Я каждый вечер беру телефон, открываю его контакт и не знаю, что написать. «Мы тебя любим»? Это правда, но он сейчас не услышит. «Ты неправ»? Он и так это знает, просто не хочет признавать.

Мне страшно. Не того, что он обиделся. А того, что я увидела в нём что-то, чего раньше не замечала. Или того, чего раньше не было — а теперь выросло, окрепло и смотрит на меня глазами моего сына.

Андрей говорит — перебесится. Придёт, извинится. Он же не чужой, он наш.

Мне хочется в это верить, но после того пламенного выступления почему-то грызут сомнения.