Сын сделал вазэктомию ради жены, а потом они развелись

Когда Тёма женился на Поле, мне было пятьдесят два. Я сразу начала считать — ну год поживут вдвоём, ещё год-два на обустройство, и лет через три точно будет первый внук. Я уже представляла себе коляску, ползунки, бессонные ночи, когда я буду приезжать помогать. Давно я мечтала о внуках.

Прошёл год. Молчу. Два года. Тоже молчу. Думаю — ладно, молодые, им надо притереться, съездить куда-то вдвоём, пожить для себя. Три года. Начинаю беспокоиться, но виду не подаю. Четыре. Пять. На шестой год я не выдержала.

Приехала к ним на день рождения Поли. Сидим на кухне, пьём чай, она рассказывает про работу, про поездку, которую планируют. Я слушаю и понимаю — сейчас или никогда.

— Полечка, — говорю осторожно, — а вы с Тёмой не думали о детках?

Она на секунду застыла с чашкой в руках, потом улыбнулась как-то натянуто:

— Нет, мы не планируем.

— Совсем?

— Совсем.

Я посмотрела на неё, потом на сына. Он сидел молча, смотрел в стол.

— Тём, а ты как?

Он пожал плечами:

— Мам, мы с Полей так решили. Нам детей не надо.

Не надо. Просто так. Как будто речь о собаке шла или о даче.

Я тогда промолчала, но вечером позвонила сыну. Он приехал на следующий день.

— Тём, объясни мне. Вам тридцать лет обоим. Вы здоровы, работаете, живёте хорошо. Почему не хотите детей?

Он вздохнул:

— Мам, Поля никогда не хотела. Ещё до свадьбы говорила. Я знал, на что шёл.

— Но ты-то сам хотел?

Помолчал.

— Хотел. Когда-то. Но я люблю Полю. И если для неё это важно, то я готов.

— Готов отказаться от отцовства ради капризов женщины?

— Ради жены. Да.

Я сидела и не знала, что сказать. С одной стороны, это его выбор, его жизнь. С другой — мне было так больно. Я так ждала внуков. Единственный сын, и никаких внуков.

Через месяц Тёма сам позвонил. Сказал, что им надо встретиться. Приехал серьёзный.

— Мам, я хочу тебе кое-что сказать. Чтобы ты знала и не надеялась, что мы передумаем. Я сделал операцию. Вазэктомию. Чтобы мы с Полей были спокойны и не было никаких подвохов от природы.

Я не сразу поняла, о чём он говорит. А когда поняла, внутри всё оборвалось.

— Что... что ты сделал?

— Это небольшая операция, мам. Мужская стерилизация. Теперь точно не будет случайных беременностей, и Поле спокойнее.

— Тебе тридцать лет! — я не удержалась, голос сорвался на крик. — Как ты мог принять такое решение?! Ты перечеркнул возможность стать отцом ради того, чтобы твоей жене было спокойнее?!

— Полине. Моей жене. Да, ради неё. Потому что я её люблю и хочу, чтобы ей было хорошо со мной.

— А она тебя любит? Если требует таких жертв?

Он встал.

— Она не требовала. Я сам решил. Мам, я думал, ты поймёшь.

Ушёл, хлопнув дверью.

Я сидела и плакала. Мой единственный сын. Тридцать лет. Здоровый, умный, хороший. Сделал себе стерилизацию, чтобы угодить жене.

Через полгода он снова заговорил на эту тему. Мы сидели у меня на кухне, я готовила обед.

— Знаешь, мам, — сказал он задумчиво, — после операции у нас с Полей всё наладилось. Она раньше так переживала, что забеременеет. Близость была редкой, она вечно в стрессе. А теперь мы оба спокойны. Это правильное решение было.

Я стояла у плиты и чувствовала, как внутри всё кипит. Значит, проблема была. Значит, жена боялась детей настолько, что это разрушало их интимную жизнь. И вместо того, чтобы разобраться, сходить к психологу, поговорить, мой сын просто взял и искалечил себя.

Нет, не скажу "искалечил" ему. Промолчу. Но именно так я и думала.

С того момента я охладела к Поле. Не могла иначе. Видела в ней женщину, которая лишила меня внуков. Которая заставила сына отказаться от отцовства. Приезжала к ним реже. Когда Поля звонила, отвечала сухо. Тёма замечал, несколько раз спрашивал, что случилось. Я отвечала — ничего, всё нормально.

Но нормально не было.

Я видела своих подруг с внуками. Слушала их рассказы, смотрела фотографии. Умирала от зависти и боли. У меня не будет этого никогда. Потому что мой сын в тридцать лет решил, что любовь к жене важнее продолжения рода.

Пять лет я жила с этой болью. Свыклась уже почти. Смирилась. Внуков не будет, ну и ладно.

А потом Тёма позвонил и сказал, что они с Полей разводятся.

Я не спрашивала причин. Просто сказала — приезжай, поговорим. Он приехал осунувшийся, похудевший. Рассказал, что они разошлись. Тихо, без скандалов. Просто поняли, что больше не хотят быть вместе.

И знаете, что я подумала? Слава богу.

Я не радовалась его горю. Но я радовалась, что эта женщина вышла из его жизни. Что теперь он встретит другую. Нормальную. Которая захочет семью, детей. И тогда, может быть, у меня ещё будут внуки.

Через год Тёма познакомился с Верой. Хорошая девушка, тридцать два года, добрая, открытая. Она сразу сказала, что хочет детей. Тёма тоже резко переобулся в этом вопросе. Они начали встречаться, через полгода съехались.

Тёма пришёл ко мне и сказал:

— Мам, я хочу стать отцом. Мы с Верой оба хотим. Я записался на консультацию, говорят, можно попробовать восстановить. Операция обратимая.

Я молилась. Каждый день молилась, чтобы всё получилось. Чтобы мой сын смог исправить ту глупость, которую совершил в тридцать лет.

Он сделал операцию по восстановлению. Врачи сказали — шансы есть, но не стопроцентные. Надо ждать, проверяться.

Полгода ничего. Год. Полтора. Вера забеременеть не может. Они по врачам ходят, анализы сдают. С Верой всё в порядке. С Тёмой — проблемы. Восстановление не произошло так, как надо. Какие-то особенности организма, сказали врачи. Возможность есть, но очень маленькая. Процентов пять.

Когда Тёма мне это рассказал, я не смогла ничего ответить. Просто сидела и смотрела на него.

— Мам, скажи что-нибудь, — попросил он.

— Что я должна сказать? — голос у меня был чужой. — Что ты в тридцать лет сделал стерилизацию ради женщины, которая даже рядом сейчас не стоит? Что лишил себя возможности стать отцом из-за чужих страхов? 

— Мам, я не знал, что мы разведёмся...

— А надо было знать! Надо было думать головой! Тридцать лет, Тёма! Тебе было тридцать лет, вся жизнь впереди, а ты решил, что эта женщина — навсегда, и ради неё можно пожертвовать будущим!

Я замолчала. Он сидел бледный.

— Мам, я исправляю. Делаю что могу...

— Пять процентов, Артём. Пять! Ты понимаешь, что это почти ноль?

Он ушёл. Я осталась одна и плакала. От злости, от боли, от бессилия. У меня отобрали надежду, потом снова дали, а потом снова отобрали. У меня ум за разум заходил от переживаний.

Прошло ещё полгода. Вера не беременеет. Они пробуют, врачи назначают какие-то процедуры, но результата нет. Тёма с Верой говорят про ЭКО, но там тоже нужен биоматериал, а у него проблемы.

Недавно Тёма приезжал. Сидел на кухне, пил чай. Выглядел уставшим.

— Вера хочет попробовать донорский материал, — сказал он тихо. — Говорит, что ребёнок всё равно будет наш, не важно, чья там генетика.

Я смотрела на него и не узнавала. Мой сын, который в тридцать лет сделал стерилизацию, чтобы точно не иметь детей. А теперь готов растить чужого генетически ребёнка, лишь бы стать отцом.

— А ты как к этому относишься? — спросила я.

— Не знаю. Хочу своего. Но если никак... может, это выход.

Я не выдержала. Встала, отвернулась к окну.

— Не могу я на эту тему с тобой разговаривать, Тёма. Начинает трясти от злости. На твою глупость. На то, что ты в тридцать лет, здоровый мужчина, принял решение, которое перечеркнуло твоё будущее.

— Мам...

— Уходи. Пожалуйста. Я молюсь, чтобы у тебя были дети. Каждый день молюсь. Но разговаривать об этом не могу. Потому что всё это можно было избежать. Всего-то надо было подумать.

Он ушёл.

Я сижу одна на кухне и понимаю, что, возможно, никогда не увижу внуков. Мой единственный сын, сорок лет скоро, хочет детей, его жена хочет детей, а ничего не получается. Потому что когда-то он решил, что любовь к женщине важнее всего остального.

Я не злюсь на Полю. Нет, злюсь, конечно. Но больше злюсь на сына. Взрослый мужчина, тридцать лет, принял судьбоносное решение, даже не подумав, что жизнь может измениться. Что он может измениться. Что женщина может уйти, а последствия останутся.

Врачи дают очень печальные прогнозы. Пять процентов — это почти ничего. Вера молодая, она может уйти, найти мужчину, который даст ей детей. Тёма останется один, в сорок лет, бесплодный по собственной глупости.

Я не могу ему этого простить. Люблю, конечно. Он мой сын, я всегда буду его любить. Но простить не могу. Каждый раз, когда вижу его, вспоминаю — он сам выбрал это. Сам лишил себя отцовства. Сам лишил меня внуков.

И теперь мы оба расплачиваемся за его выбор. Он — невозможностью стать отцом. Я — невозможностью стать бабушкой.

И ничего уже не исправить.