Сын шесть лет женщину замуж зовёт, а она всё думает. Да не думает она! Ей просто так удобно!

Я проснулась в пять утра, как обычно. Не от будильника — от мыслей. Они у меня теперь вместо будильника. Лежу, смотрю в потолок, и первое, что приходит в голову — Игорь. Мой сын. Мой единственный, взрослый, тридцативосьмилетний сын, который живёт с женщиной, которая его не любит.

Я, конечно, не имею права так говорить. Мне сразу скажут: «Вы свекровь, вам любая невестка не угодит». Да нет. Угодит. Ещё как угодит. Мне бы любая подошла — лишь бы она моего сына считала за человека. Лишь бы уважала. Лишь бы не пользовалась им, как удобным креслом, в которое можно сесть, а можно встать и уйти, потому что оно же кресло — не обидится.

Татьяна появилась в жизни Игоря шесть лет назад. Шесть лет. Я это проговариваю вслух иногда, чтобы самой осознать масштаб. Шесть лет — это не роман, не конфетно-букетный период, не «мы присматриваемся друг к другу». Шесть лет — это срок, за который люди успевают пожениться, родить ребёнка и развестись. А Таня всё «думает».

Игорь позвал её замуж в первый раз, кажется, через полтора года. Я тогда ещё отнеслась к ней нормально. Ну, женщина с ребёнком от первого брака — бывает. Мальчик у неё, Кирилл, тогда ему лет семь было. Тихий такой, с большими глазами.

Так вот, полтора года — и Игорь делает предложение. Таня говорит: «Мне надо подумать». Он мне звонит, рассказывает. Я слышу в его голосе растерянность, но не тревогу. Ну, подумает. Решение серьёзное, ребёнок, первый брак неудачный — можно понять.

Прошёл год. Таня всё думает. Игорь спрашивает снова. Таня снова думает. И вот тут я начала чувствовать неладное. Не разумом даже — нутром. Тем самым материнским нутром, которое никогда не ошибается, но которому никогда не верят.

Они живут вместе. В его квартире. Квартиру он купил сам, в ипотеку, выплачивал восемь лет. Хорошая двушка в нормальном районе. Таня переехала к нему со своим Кириллом, и Игорь, разумеется, взял на себя всё.

Я молчала долго. Два года молчала. Потом не выдержала.

Мы сидели с Игорем на кухне у меня. Он заехал после работы, усталый, в рабочей куртке, пахнущей стройкой. Он прораб, руки золотые, и голова на месте, но в этой своей личной жизни — как слепой.

— Игорь, — сказала я тогда, — ты пойми меня правильно. Я не лезу. Но столько лет думать — это не думать. Это устраиваться.

Он поставил кружку на стол. Медленно так. Посмотрел на меня.

— Мам, у неё был тяжёлый развод. Она боится.

— Боится чего? Штампа в паспорте? Она с тобой живёт, ты её содержишь, ребёнка её содержишь. Чего тут бояться? Ей и так хорошо. Даже лучше, чем в браке.

Он ничего не ответил. Допил чай и уехал.

Вот что меня убивает — я не могу до него достучаться. Он всё понимает, я вижу по глазам, что понимает, но признать не может. Потому что если признать — значит, надо действовать. А действовать — значит, возможно, остаться одному. И он этого боится.

У неё вообще замечательная тактика. Пока всё по её — она мягкая, домашняя, улыбается, «Игорёчек, Игорёчек». Но стоит ему слово поперёк сказать — стоит попросить, чтобы она вложилась в ремонт, или сделать замечание, или просто не согласиться с ней — она тут же вытаскивает свой козырь: «Я тебе не жена. Нечего мне указывать».

Он мне это сам рассказал, между прочим. Один раз, после какой-то их ссоры. Позвонил поздно, голос глухой.

— Мам, она опять сказала, что не жена мне.

— А ты?

— А что я? Она права формально.

— Формально — да. А по сути? По сути она живёт как жена. Ест как жена. Спит как жена. Ребёнка ты её кормишь и одеваешь, как муж. Но как только тебе что-то нужно — она сразу свободная женщина.

— Может, она правда боится.

— Игорь. Шесть лет. Человек, который боится — разговаривает, объясняет, ходит к психологу, в конце концов. А человек, которому удобно — просто говорит «мне надо подумать» и живёт дальше.

Он повесил трубку. Не грубо — просто повесил. И я сидела потом на кухне и плакала. Не потому что обиделась. А потому что вижу, как мой сын тратит свои лучшие годы на женщину, которой он нужен как функция. Как кошелёк с руками. Как тёплое тело рядом, которое можно оттолкнуть в любой момент, сказав волшебное «я тебе не жена».

Он ведь хороший мужик. Не пьёт. Не гуляет. Работает. Зарабатывает. Руками умеет всё — хоть кран починить, хоть шкаф собрать, хоть машину перебрать.

Она живёт как за каменной стеной. Только стена эта — без фундамента. Потому что Таня не хочет этот фундамент закладывать. Зачем ей? Стена и так стоит.

Она не уходит, потому что ей некуда. Потому что удобно. Потому что одной с ребёнком — страшно, а тут всё готовое. Квартира, мужик, деньги, стабильность. Только без обязательств. Шведский стол без чека.

Но последнее время я вижу перемены. Маленькие, но я их вижу — потому что мать видит то, чего не видит никто.

Игорь стал жёстче. В голосе появилось что-то новое. Та самая мужская усталость, когда терпение кончается не рывком, а медленно, как вода уходит из треснувшей чашки.

Он мне на прошлой неделе позвонил. Коротко, по-деловому, как он обычно на работе разговаривает.

— Мам, я ей сказал. Либо свадьба — либо расходимся. Дал месяц.

У меня сердце ёкнуло. Господи, думаю, неужели дожила.

— И что она?

— Заплакала. Сказала, что я ей ультиматумы ставлю.

— А я сказал, что это не ультиматум. Это итог. Шесть лет — достаточный срок, чтобы понять, хочешь ты быть с человеком или нет.

Я промолчала. Потому что боялась спугнуть. Боялась сказать лишнее, боялась, что он услышит в моём голосе радость и назло мне передумает. Дети ведь такие — они иногда назло матери делают себе хуже, лишь бы доказать, что они взрослые и сами решают.

Но я надеюсь. Господи, как я надеюсь. Не на то, что Таня согласится, — нет. Я давно не хочу её в невестки. Я надеюсь, что мой сын найдёт в себе силы уйти. Просто собрать её вещи в чемодан, тихо и спокойно, и сказать: «Иди думай дальше. Только без меня».

Потому что он заслуживает женщину, которая не будет думать. Которая скажет «да» — и это «да» будет настоящим. Которая не будет пользоваться им и прятаться за формулой «я тебе не жена». Которая станет ему женой не по штампу, а по сути. По сердцу.

А Таня пусть думает. Она, видимо, всю жизнь будет думать — главное, чтобы уже не за счёт моего сына.

Мне шестьдесят три года. Я хочу увидеть, как мой сын будет счастлив. Просто счастлив. Это ведь немного, правда?