Третий год подряд мы с мужем спорим, куда ехать в отпуск, и третий год подряд никуда не едем

У нас с Андреем есть дача. Шесть соток в Калужской области, дом-сруб, который его отец построил в девяностые, колодец, три яблони и забор, о покраске которого мы говорим каждый май. Дача хорошая. Крепкая. С баней, которая топится через раз, и соседом Михалычем, который приходит по субботам с банкой огурцов и остаётся до вечера.

Андрей любит дачу так, как некоторые люди любят домашних животных — преданно, безусловно и не обращая внимания на недостатки. 

Покосившееся крыльцо — это не проблема, это характер. Комары размером с вертолёт — это природа. Вода из колодца, в которой иногда попадается что-то живое — это экология.

Я же люблю море. Обычное, нормальное, солёное море. Берег, шезлонг, горизонт. Чтобы лежать и слушать волны, а не шуршание Михалыча в кустах крыжовника.

И каждый год, примерно в апреле, когда нормальные люди начинают бронировать отели, у нас начинается.

— Может, в этом году на море? — говорю я, стараясь звучать непринуждённо, как будто мне только что пришла в голову эта мысль, а не мучала всю зиму.

— Зачем на море? — отвечает Андрей с искренним недоумением. — У нас дача есть.

Дальше разворачивается диалог, который за три года я могу воспроизвести наизусть. Как пьесу, в которой актёры давно выучили текст, но режиссёр не выпускает спектакль из репертуара.

Мой аргумент: хочется сменить обстановку, увидеть что-то новое, отдохнуть по-настоящему.

Андрей: на даче тоже отдых. Свежий воздух, тишина, мангал.

Мой аргумент: на даче не отдых, а вторая работа. Прополка, покос, починка всего, что сломалось за зиму. Каждый приезд — список дел длиной в руку.

Андрей: это приятные дела. Руками. На свежем воздухе. Не то что в офисе.

Мой аргумент: мне не приятно полоть грядки в тридцатиградусную жару. Мне приятно лежать на пляже в тридцатиградусную жару. Разница — принципиальная.

Андрей: на море дорого. На даче — бесплатно.

Вот тут начинается самое интересное. Потому что «бесплатно» — это Андреева фантазия, которая не выдерживает столкновения с реальностью. 

Каждый дачный сезон мы тратим деньги на бензин — дача в ста двадцати километрах, и мы мотаемся туда-обратно каждые выходные. На материалы — вечно нужно что-то подлатать, подкрасить, заменить. На рассаду, удобрения, плёнку для теплицы. На продукты — потому что, несмотря на три яблони и грядку клубники, мы каждый раз везём с собой полный багажник еды, как экспедиция на Северный полюс.

В прошлом году я сложила все дачные расходы за лето. Получилось сорок семь тысяч. За эти деньги мы могли бы провести неделю на Чёрном море. Не в пятизвёздочном отеле — но с морем, пляжем и без необходимости чинить забор.

Андрей посмотрел на цифру, помолчал и сказал:

— Но это же инвестиция в участок. Море проплавал — и ничего не осталось. А забор стоит.

Забор стоит. Покосившийся, некрашеный, но стоит. Аргумент.

Первый год спора мы в итоге поехали на дачу. Я смирилась, решив — ладно, отдохнём там, я возьму книгу, буду лежать в гамаке. 

Гамак порвался на второй день. Я чинила его суровой ниткой, сидя на крыльце, пока Андрей с Михалычем обсуждали дренаж участка. Это было не совсем то, что я имела в виду под словом «отпуск».

Второй год я предложила компромисс: неделю на даче, неделю на море. Андрей задумался и согласился — теоретически. Практически неделя на даче растянулась на две, потому что «ну тут ещё крыльцо надо доделать, не бросать же на середине». 

Море отложили на август. В августе выяснилось, что всё раскуплено или стоит как крыло самолёта. Море снова не случилось.

Третий год — прошлый — был самым тяжёлым. Я начала разговор не в апреле, а в феврале. Специально, чтобы было время спланировать, найти дешёвые билеты, забронировать жильё заранее.

— Андрей, давай серьёзно. Я хочу на море. Один раз. Одну неделю. Семь дней без грядок.

— Поедем, — сказал он. — Но сначала надо на дачу — крышу проверить после зимы.

Мы поехали проверить крышу в мае. Крыша потекла в двух местах. Андрей полез чинить, упал с лестницы — не высоко, но ободрал колено и ушиб локоть. Две недели ходил с повязкой и героическим видом. Крышу починил. 

Потом выяснилось, что нужно менять трубы в бане, потому что старые проржавели. Потом — что калитка не закрывается. Дача затягивала, как болото, — медленно и неумолимо.

В июле я психанула. Тихо, без крика — просто села вечером за компьютер и забронировала гостевой дом в Лазаревском на сентябрь. На пять дней. Оплатила бронь с карты и показала Андрею подтверждение.

Он смотрел на экран как на повестку в суд.

— Сентябрь — это поздно. Вода холодная будет.

— Двадцать три градуса. Я проверила.

— А дача? В сентябре урожай.

— Три яблони и грядка клубники. Клубника к сентябрю давно закончится. Яблоки подождут.

— А Михалыч?

— Михалыч как-нибудь переживёт без нас пять дней.

Андрей сидел, тёр подбородок и смотрел в окно. Я видела, как в его голове сталкиваются два мира: дача с её привычным, надёжным, понятным укладом — и море, которое для него было чем-то абстрактным и необязательным.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но только пять дней.

Мы поехали. Пять дней в Лазаревском, гостевой дом в трёх минутах от берега. Первый день Андрей ходил по пляжу с таким видом, будто его сослали. Сидел на шезлонге, проверял телефон, спрашивал, работает ли интернет, и один раз — я не шучу — загуглил прогноз погоды на даче.

На второй день он заплыл далеко — я испугалась, махала ему с берега. Он вернулся мокрый и почему-то весёлый.

— Вода нормальная, — сказал он удивлённо. — Даже тёплая.

На третий день он сам предложил пойти ужинать на набережную. Мы сидели за столиком с видом на закат, пили домашнее вино, и Андрей вдруг сказал:

— Тут хорошо.

Два слова. Тихо, просто. Но я чуть не уронила бокал, потому что за три года спора это было первое признание, что за пределами дачи тоже бывает хорошо.

На пятый день мы уезжали, и Андрей, загружая сумки в машину, буркнул:

— В следующем году можно на десять дней. Если заранее забронировать.

Я промолчала. Обнаружила, что улыбаюсь в окно, и промолчала. Потому что иногда лучший ответ — просто дать человеку прийти к выводу самостоятельно. Даже если для этого нужно три года, сломанный гамак и одно ободранное колено.

Сейчас февраль. Я пока молчу. Жду апреля, когда Андрей начнёт говорить про дачу — и тогда напомню про его собственные слова. Десять дней. Заранее.

Бронь я, правда, уже сделала. Но ему пока не говорю — пусть думает, что это будет его идея.