«Твой голос — как шум перфоратора на рассвете»: моя жена считает себя певицей, а я мечтаю о берушах

Я люблю свою жену. Алина — женщина моей мечты. Она умная, красивая, готовит божественную лазанью и понимает шутки про программистов. Но у нее есть один недостаток, который перечеркивает всё. Точнее, не перечеркивает, а оглушает.

Алина считает, что она умеет петь.

И ладно бы она пела в душе. Шум воды заглушает многое. Но нет. Алина — сценическое животное. Ей нужна публика, софиты и микрофон. Поэтому каждая пятница в нашей семье — это день сурка. Мы идем в караоке-бар.

Персонал меня уже знает. Когда мы входим, бармен молча ставит передо мной двойной виски. Во взгляде охранника я читаю глубокое мужское сочувствие. Диджей, парень по имени Виталик, вздыхает и делает музыку погромче, надеясь, что басы перекроют то, что сейчас начнется.

Проблема Алины не в том, что она не попадает в ноты. Это полбеды. Проблема в том, что она не попадает в тональность, ритм и здравый смысл одновременно, но делает это с такой уверенностью, что позавидовала бы Мадонна.

У нее очень громкий голос. Пронзительный. Когда она берет высокие ноты в песне «Рюмка водки на столе» (да, репертуар у нас широкий), у меня начинают вибрировать пломбы в зубах.

— Стас, ну чего ты сидишь такой кислый? — толкает она меня в бок, листая каталог песен. — Выбери что-нибудь! Давай дуэтом?

— Нет, любимая, — я вцепляюсь в стакан как в спасательный круг. — Я лучше послушаю. Ты же знаешь, я стесняюсь.

— Глупости! — отмахивается она. — Петь — это так естественно! Душа раскрывается! О, нашла! «Шальная императрица»! Виталик, ставь!

Виталик обреченно кивает. Алина выходит на крошечную сцену. Она поправляет платье, берет стойку микрофона так, словно собирается танцевать с ней танго, и набирает в грудь воздух.

Первые аккорды. Алина вступает.

Звук, который она издает, сложно описать словами. Это нечто среднее между криком чайки, у которой отбирают рыбу, и звуком тормозящей электрички.

— ГУЛЯЙ, ШАЛЬНАЯ ИМПЕРАТРИЦА-А-А-А! — орет моя жена, закрыв глаза от экстаза.

Я вижу, как люди за соседними столиками вздрагивают. Парочка в углу перестает целоваться. Компания парней, отмечающих дембель, уважительно затихает — видимо, думают, что началась сирена.

Алина же царит. Она ходит по сцене, машет рукой, подмигивает залу. Она абсолютно, кристально уверена, что звучит великолепно.

Я пытался намекнуть. Честно.

— Алин, может, тебе стоит попробовать… ну, не знаю, рисование? — спрашивал я осторожно после очередного концерта. — У тебя так хорошо получается подбирать цвета штор.

— Рисование — это статика, Стас! — отвечала она, сияя. — А вокал — это энергия! Ты видел, как зал сегодня реагировал? Все замолчали! Это потому что я их зацепила!

«Они замолчали от шока», — думал я, но вслух говорил: — Да, дорогая. Ты была неотразима.

Месяц назад я решил действовать решительно. На день рождения я подарил ей сертификат к профессиональному педагогу по вокалу. Мой план был коварен и прост: профессионал честно скажет ей, что у нее нет слуха, и посоветует беречь связки (и уши окружающих).

Алина обрадовалась.

— Ого! Ты хочешь, чтобы я стала профессионалом? Стас, ты лучший муж!

Она ходила на занятия месяц. Я наслаждался тишиной по пятницам, потому что «педагог сказал беречь голос перед отчетным уроком». И вот, вчера она вернулась с финального занятия. Глаза горят, щеки розовые.

— Ну как? — спросил я с надеждой. — Что сказал учитель? Посоветовал сменить хобби?

— Он сказал, что я — самородок! — выпалила Алина.

Я поперхнулся чаем.

— В смысле?

— Он сказал, что у меня уникальная, мощная подача! Что мне не надо загонять себя в рамки академического вокала, потому что это убьет мою индивидуальность! Он сказал: «Алина, ваш козырь — это экспрессия и громкость! Вы не поете, вы проживаете песню!».

Я мысленно проклял этого педагога. Видимо, парень просто хотел отработать свои деньги и не расстраивать клиентку. Или он был глухим.

— И поэтому, — продолжила жена, — сегодня мы идем в караоке! У меня премьера. Я подготовила песню Уитни Хьюстон. «I Will Always Love You».

У меня похолодело внутри. Уитни Хьюстон. Эверест вокала. Песня, на которой ломаются даже профессионалы. Алина собралась убить этой песней не только меня, но и всех жителей района.

Мы пришли в бар. Народу было много. Пятница, вечер. Виталик, увидев нас, побледнел.

— Станислав, может, сегодня не надо? — шепнул он мне, пока Алина пудрила носик. — У нас аппаратура новая, дорогая…

— Прости, друг, — я сунул ему тысячную купюру. — Сделай реверберацию посильнее. Эхо там, все дела. Может, сгладит.

Алина вышла на сцену. В черном платье в пол. Торжественная. Зазвучало вступление. Зал затих. Алина поднесла микрофон к губам.

— ИФ А-А-А-АЙ! ШУД СТЕ-Е-ЕЙ! — грянула она.

Это было мощно. Это было громко. Это было абсолютно мимо нот. Она не пела, она выла, как раненый бизон, призывающий стадо. Она переходила с шепота на крик, игнорируя мелодию. На припеве — том самом, легендарном — она набрала воздуха и выдала:

— ЭНД А-А-А-А-А-Й УИЛ ОЛВЕЙЗ ЛАВ Ю-Ю-Ю-У-У-У!

Звук был такой силы, что в бокале у меня задрожал лед. Казалось, штукатурка сейчас посыплется с потолка.

Я вжал голову в плечи, ожидая, что сейчас в нее полетят помидоры, салфетки или обувь. Мне было стыдно. Мне хотелось провалиться под землю, исчезнуть, сменить фамилию и уехать в Перу.

Но когда она закончила, взяв финальную ноту (которая звучала как скрип пенопласта по стеклу), в зале повисла тишина. Секунда. Две. А потом зал взорвался.

Люди хлопали. Свистели. Кто-то кричал: «Браво!». Компания байкеров за дальним столом подняла кружки: «Давай, мать! Жги!».

Алина стояла, тяжело дыша, и кланялась, посылая воздушные поцелуи. Она была счастлива. Она сияла ярче прожекторов.

Ко мне подсел какой-то мужик, вытирая слезы смеха (или умиления, я так и не понял).

— Слушай, это твоя жена?

— Моя, — обреченно кивнул я.

— Крутая баба, — сказал мужик, хлопнув меня по плечу. — Голоса нет вообще, но какая энергия! Какая уверенность! Я вот стесняюсь петь, а она — королева. Завидую тебе. С такой не соскучишься.

И тут меня осенило. А ведь он прав. Алина не умеет петь. Но она умеет радоваться жизни. Она не боится быть смешной, нелепой, громкой. Она живая. В этом мире, где все боятся лишний раз рот открыть, чтобы их не осудили, моя жена выходит и орет Уитни Хьюстон, и ей плевать на ноты. Ей важен кайф.

И люди аплодируют не вокалу. Они аплодируют этой смелости.

Алина спустилась со сцены, румяная, довольная.

— Ну как? — спросила она, падая рядом со мной на диван. — Я порвала зал?

— Порвала, — честно сказал я. — В клочья. Ты была великолепна.

— Я знаю! — она глотнула мой виски. — Слушай, а давай следующую вместе? «Районы-кварталы»? Там орать надо, у тебя получится!

Я посмотрел на нее. На ее горящие глаза. На этот чертов микрофон.

— А давай, — махнул я рукой. — Один раз живем. Виталик, ставь «Зверей»!

Мы вышли на сцену вдвоем. Я орал в микрофон, не попадая в ритм. Алина визжала на бэк-вокале. Мы прыгали, как идиоты. И это был лучший вечер пятницы за последние годы.

Потому что слух — это, конечно, хорошо. Но когда ты стоишь рядом с любимой женщиной и орешь «Я ухожу, ухожу красиво!», а весь бар орет вместе с вами — это, наверное, и есть счастье.

Хотя профессиональные беруши я себе все-таки заказал. Сделанные по слепку уха. На всякий случай. Вдруг она решит спеть оперу.