— Ты его толкнул! Ты мог его покалечить! Накинулся на него! - винила меня сестра за помощь

Мы с Аней погодки. Я старше на год и четыре месяца, и сколько себя помню — всегда чувствовал ответственность за неё. В детстве это казалось естественным: защитить от дворовых хулиганов, дать списать математику, прикрыть перед родителями, когда она задержалась на дискотеке. В юности я разбирался с её неудачными ухажёрами, одалживал деньги до стипендии, помогал с переездами. Мне нравилось быть старшим братом. Нравилось, что Аня звонила именно мне, когда что-то случалось. Нравилось чувствовать себя нужным.

Если бы кто-то пять лет назад сказал мне, что однажды я буду мечтать о том, чтобы телефон сестры навсегда исчез из моей жизни — я бы не поверил.

Денис появился внезапно. Аня встречалась с ним всего полгода, когда объявила о свадьбе. Мне он сразу не понравился — было в нём что-то скользкое, неискреннее. Слишком правильные слова, слишком широкая улыбка, слишком крепкое рукопожатие. Но Аня светилась от счастья, и я убедил себя, что просто ревную. Что не могу смириться с мыслью, что теперь в её жизни есть кто-то важнее меня.

Напряжение стало расти уже через четыре месяца после свадьбы. Два часа ночи, рыдания в трубку, бессвязное бормотание про то, что он её выгнал, что она стоит на улице в тапочках, что не знает, что делать. Я вскочил с кровати, натянул джинсы поверх пижамных штанов и рванул через полгорода.

Нашёл её на лавочке у подъезда — трясущуюся, с размазанной тушью на щеках, в летнем халатике посреди октябрьской ночи. Отвёз к маме. Всю дорогу Аня рассказывала про какую-то ерунду: он разозлился из-за немытой посуды, потом вспомнил, что она не так посмотрела на его коллегу на корпоративе месяц назад, потом — что она слишком много разговаривает с подругами. Снежный ком превратился в лавину, и вот она уже стоит за дверью собственной квартиры.

— Это ненормально, — сказал я тогда. — Ты же понимаешь, что это ненормально?

— Конечно, понимаю. Всё, с меня хватит. Завтра же подаю на развод.

Она не подала. Через два дня Денис приехал с цветами и извинениями. Они «всё обсудили». Он «осознал». Такого «больше не повторится».

Повторилось через три недели.

И через месяц.

И снова, и снова, и снова.

Я потерял счёт этим ночным звонкам. Потерял счёт поездкам через весь город, потерял счёт Аниным слезам и обещаниям. Каждый раз — одно и то же. Скандал, истерика, побег, примирение. Замкнутый круг, из которого моя сестра не хотела выходить.

Денис никогда её не бил. Я бы, наверное, убил его, если бы узнал о побоях. Но он нашёл способ изощрённее: он разрушал её изнутри. Постоянные придирки, обвинения, крики. Выгонял её из дома за малейшую провинность — реальную или выдуманную. А потом возвращал, осыпая подарками и извинениями. И Аня каждый раз велась на это представление.

Через два года я попытался отстраниться. Сказал себе: хватит. Она взрослый человек, она сама выбирает свою жизнь. Если ей нравится этот цирк — пусть наслаждается. Я больше не буду срываться среди ночи, портить отношения со своей девушкой, выслушивать одни и те же жалобы.

Но тут вмешалась мама.

— Саша, она же звонила! Плачет, её опять выгнали. Как ты можешь не поехать?

— Мам, я уже сто раз ездил. Через два дня она вернётся к нему. Какой смысл?

— Смысл в том, что ты её брат! Она в беде, ей нужна поддержка. Что люди скажут — брат родной бросил сестру в трудную минуту?

И я ехал. Снова и снова. Потому что мамины слёзы и укоры я выносил ещё хуже, чем Анины истерики.

Были и стычки с Денисом. Пару раз — серьёзные. Однажды он попытался не выпустить Аню из квартиры, и мы с ним сцепились прямо на лестничной клетке. Соседи вызвали полицию, но Аня сказала, что это «семейное недоразумение», и нас отпустили. Через неделю она снова жила с ним.

Я перестал понимать свою сестру. Куда делась та умная, весёлая девчонка, которую я знал всю жизнь? Как она превратилась в эту затравленную женщину, которая раз за разом возвращается к своему мучителю?

Друзья говорили мне про созависимость, про психологическое насилие, про стокгольмский синдром. Я читал статьи, пытался понять. Но понимание не помогало. Я всё равно чувствовал себя бессильным — и при этом обязанным что-то делать.

Последний раз случился три недели назад.

Звонок. Крики на фоне. «Саша, приезжай, пожалуйста, он опять...»

Я приехал. Денис был в ударе — орал что-то про то, как его достал этот «цирк с побегами», как он устал от «её вечных истерик». Аня сидела на диване, сжавшись в комок.

— Спаситель явился! — рявкнул он мне. — В следующий раз просто не открою дверь! Задолбал этот цирк!

Я промолчал. Взял Аню за руку, повёл к выходу. Но Денис вдруг схватил её за плечо:

— Куда? Мы ещё не закончили разговор!

— Отпусти её.

— А то что?

Дальше я помню смутно. Помню, как оттолкнул его, как он полетел на стену, как Аня закричала. Помню его перекошенное лицо и угрозы вызвать полицию. Помню, как вёз сестру к маме, и руки тряслись на руле.

Три дня Аня прожила у мамы. Три дня говорила правильные слова: «Теперь точно всё», «Я подаю на развод», «Как я раньше не понимала». Я почти поверил.

На четвёртый день она вернулась к нему.

Я узнал об этом от мамы. Позвонил Ане — она не брала трубку. Написал — молчание. Через два дня она наконец ответила на звонок.

— Ань, что происходит? Ты серьёзно вернулась?

— Саша, мы всё обсудили. Денис изменится, я знаю. Мы даже к психологу записались.

— Вы записывались к психологу три раза. Чем закончилось?

— В этот раз всё будет по-другому. И вообще... — она замолчала, потом заговорила другим тоном, жёстким и незнакомым. — Тебе вообще надо радоваться, что на тебя заявление не написали.

Я не сразу понял.

— Что?

— Заявление. В полицию. За то, что ты на Дениса накинулся, как дикий зверь. У него синяк на полспины, между прочим. Он хотел написать, но я отговорила. Так что скажи спасибо.

Я молчал. В голове было пусто и звонко.

— Ань, ты сейчас серьёзно? Я приехал тебя спасать. Он тебя не отпускал.

— Ты его толкнул! Ты мог его покалечить! Накинулся на него! Денис имел полное право...

Я нажал «отбой».

Потом сидел на кухне, смотрел в стену и пытался понять, что только что произошло. Я пять лет срывался по ночам, ругался с девушками, портил себе нервы и здоровье. Я лез в драки с её мужем, рискуя получить судимость. Я выслушивал бесконечные обещания и бесконечные разочарования.

И вот теперь я — «дикий зверь», на которого надо писать заявление.

Мама звонила вечером. Причитала, что Аня не со зла, что она под его влиянием, что надо понять и простить. Что сестра есть сестра, кровь не вода.

Я слушал и понимал: нет. Больше нет.

Аня сделала свой выбор. Она выбирала его раз за разом — и продолжает выбирать. Она выбрала его даже тогда, когда пригрозила мне полицией. Это был не срыв, не слова под горячую руку. Это был выбор.

А я выбираю себя.

Мама может причитать сколько угодно. Аня может звонить среди ночи, рыдать, умолять. Денис может снова её выгнать, и она снова будет сидеть на лавочке в тапочках.

Но я больше не приеду.

Не потому что я её не люблю. Люблю. Но я не могу спасти человека, который не хочет быть спасённым. Я только разрушаю себя, пытаясь это сделать.