Тёща ненавидит мужчин, но теперь оба её внука — мальчики

Тёща не любит мужчин. Не в смысле какой-то абстрактной идеологии — в самом конкретном, бытовом смысле. Она развелась с мужем давно, история там, судя по всему, была неприятная, и с тех пор мужской пол как явление вызывает у неё стойкое раздражение. Без исключений, без нюансов, без поправок на конкретных людей.

Нас с другим зятем она, соответственно, тоже не жалует. Мы оба входим в категорию автоматически, без индивидуального рассмотрения. Я с этим давно смирился — не в смысле, что мне всё равно, просто понял, что переубеждать её бессмысленно, и выбрал другую тактику. Не воевать, не оправдываться, просто существовать рядом с лёгкой иронией.

Это работает лучше, чем любой серьёзный разговор.

У тёщи две дочери. Моя жена и её сестра. Обе вышли замуж, обе живут своей жизнью, обе поддерживают с матерью отношения — тёплые, насколько это возможно с человеком, который смотрит на половину человечества с нескрываемым подозрением.

Примерно в то же время забеременела и сестра жены.

Две беременности почти одновременно. Тёща была в центре всего этого — советовала, помогала, строила планы. Я смотрел на неё в эти месяцы и видел человека, который умеет любить, когда речь идёт о дочерях. Это было искренне.

Потом начали делать УЗИ.

Мальчик.

У нас — мальчик. Я узнал первым, жена была рядом, мы оба обрадовались. Потом позвонили родителям — моим, потом тёще.

Тёща выслушала, помолчала секунду и сказала:

— Ну, мальчик так мальчик.

Без восторга, но и без катастрофы. Я расценил это как приемлемую реакцию и не стал копать глубже.

Вот тут я, честно говоря, почувствовал что-то похожее на тихое торжество. Не злорадство — именно торжество. Потому что вселенная в этот момент выстроила ситуацию, которую тёще придётся как-то переварить: оба внука, единственные, которые у неё есть и будут, — мальчики. Представители той самой категории, к которой она питает устойчивую антипатию.

Я не удержался. При следующей встрече — мы сидели за столом, пили чай, разговаривали о каких-то бытовых вещах — я сказал с самым невинным видом:

— Интересно получилось, правда? Оба внука — мальчики. Придётся полюбить.

Тёща посмотрела на меня поверх чашки.

— Это ещё почему?

— Ну, внуки всё-таки. Родные люди.

— Внуки — да. А мальчики — это отдельный вопрос.

Она фыркнула. Именно фыркнула — коротко, недовольно, но без настоящей злости. Это был хороший знак. Когда тёща реагирует с настоящей злостью, она молчит и поджимает губы. Фырканье — это уже почти юмор.

Жена за столом смотрела на меня с выражением человека, который не уверен, стоило ли это говорить, но уже поздно.

Мальчики родились с разницей в несколько недель. Сначала у нас, потом у сестры жены.

Тёща приехала к нам в роддом. Взяла внука на руки, посмотрела на него долго, молча. Я стоял рядом и не мешал. Потом она сказала — не мне, скорее себе или ребёнку:

— Ну и что с тобой делать.

Не как вопрос. Как констатация ситуации, в которой она оказалась.

Я сказал:

— Любить, наверное.

Но внука не отдала ещё минут десять.

Прошло несколько месяцев. Тёща бывает у нас регулярно — помогает, смотрит за ребёнком, когда нужно, привозит что-то. С внуком она общается с совершенно конкретной нежностью, которую, кажется, сама не очень готова признавать вслух.

Я наблюдаю за этим с интересом.

Однажды она сидела на полу — именно на полу, что для неё вообще нехарактерно — и что-то показывала внуку. Он смотрел на неё с тем серьёзным выражением, которое бывает у маленьких детей, когда они изучают нового человека. Она что-то говорила ему негромко. Я не слышал что именно.

Потом заметила, что я стою в дверях, и выражение лица немедленно стало обычным — нейтральным, слегка прохладным.

— Чего стоишь?

— Смотрю.

— Нечего смотреть.

При следующей встрече я снова не удержался. Мы говорили о том, как растут оба мальчика — наш и племянник. Тёща рассказывала что-то про племянника, как он реагирует на звуки, как смотрит.

Я дождался паузы и сказал:

— Ну что, тяжело с мальчиками?

Она посмотрела на меня.

— С чего вдруг?

— Ну, вы же не очень их жалуете. А тут сразу двое.

— Младенцы — это младенцы, — сказала она с видом человека, закрывающего тему.

— То есть на младенцев ограничение не распространяется?

— Не умничай

Но в голосе не было настоящего раздражения. Именно фырканье — я уже научился различать.

Жена, которая слышала этот обмен репликами, потом сказала мне:

— Ты специально её поддеваешь.

— Я просто интересуюсь.

— Потому что ситуация объективно занятная.

Жена подумала и согласилась, что да, объективно занятная.

Я не жду, что тёща изменит своё мировоззрение. Это не вопрос мировоззрения на самом деле — это что-то более глубокое, личное, связанное с её собственной историей. Я не знаю всех деталей этой истории и не претендую на то, чтобы знать.

Но я вижу, что происходит, когда она держит внука. Что-то там работает помимо убеждений. Что-то, что не спрашивает разрешения у принципов и не сверяется с многолетними установками.

Два мальчика. Оба её внуки. Оба — от зятьёв, которых она не жалует. Ситуация, которую она явно не планировала.

Я при каждой встрече немного посмеиваюсь над этим парадоксом. Она фыркает. Это у нас уже почти ритуал — единственная форма общения, в которой мы оба существуем без напряжения.

Внуки растут. Тёща приезжает. Я наблюдаю.