Тёща решила морду подтянуть, а дочка должна всё бросить и сидеть с ней после операции

Про операцию мы узнали не когда её обсуждали, а когда её уже назначили.

Тёща, Галина Тимофеевна, давно мечтала подтянуть лицо. Операция по здоровью — чисто для себя, косметика. Копила, выбирала клинику, ходила на консультации. Дело её, я не лез. И вот однажды она звонит Марине и буднично сообщает:

— Всё, я записалась. Если всё хорошо пройдёт, то двенадцатого меня как раз выпишут. А после выписки поживу у вас недельку, пока отойду. Дома-то одной тяжело будет, а тут ты под рукой будешь.

Марина стоит с телефоном, и я вижу, как у неё лицо вытягивается.

— Мам, двенадцатого? У меня же именно на той неделе сдача проекта. Я в мыле буду, мне не до…

— Ну так ты из дома поработаешь, — не дала договорить Галина Тимофеевна. — Сейчас все из дома работают. А мне после операции человек рядом нужен. Родной. Не чужую же тётку нанимать.

И повесила трубку. Просто поставила перед фактом, озвучила свой приказ подчинённым и сбросила вызов.

Марина работает дизайнером, у неё как раз горел крупный заказ — из тех, что раз в полгода и от которых зависит, продлят ли с ней контракт. Неделя сдачи — это ночёвки за монитором, звонки с клиентом, правки в час ночи. Какая тут сиделка.

— Мама не понимает, — сказала мне Марина вечером. — Она правда думает, что «из дома» — это значит свободна.

Я против того, чтоб помочь, ничего не имел. По-человечески — свозить, лекарства купить, супчик сварить. Но я сам на работе с девяти до семи, меня дома днём нет. А Марине предлагалось совмещать несовместимое: и проект тянуть, и над свежепрооперированной матерью хлопотать.

Я предложил разумное. Позвонил Марине на обед, продумав:

— Слушай. Давай оплатим твоей маме послеоперационную сиделку на эти несколько дней. Хорошую, с медицинским образованием. Профессионал перевязку сделает, за давлением проследит — лучше нас с тобой. А ты спокойно сдаёшь проект. Или пусть операцию на неделю подвинет, ей же не срочно, дата любая.

Марина эту мысль матери передала. И началось.

— Чужую бабу к себе пустить вместо родной дочери? — Галина Тимофеевна аж задохнулась. — Это как понимать, Марина? Я тебе пелёнки меняла, ночей не спала, когда ты воспалением лёгких болела, я над тобой месяц тряслась, — а ты мне сиделку нанимаешь? Наёмную? Мне после операции лицо будут трогать чужие руки?

Марина попыталась объяснить про проект — не услышала. Про перенос даты — «я полгода настраивалась, у меня все анализы свежие, я не буду ничего сдвигать».

А дальше пошло давление уже адресно, на дочь. Каждый звонок — про то, сколько Галина Тимофеевна для неё сделала. Про воспаление лёгких. Про то, как она одна её растила после развода. Про то, что «дети должны». Не «помоги мне», а «вспомни, чем ты мне обязана».

И я стал замечать, что Марина поплыла. Она уже не отбивалась — она мучилась. Начала при мне вслух прикидывать: а может, часть правок перенести, а может, с клиентом договориться на попозже, а может, и правда…

— Может, я объясню, что не успею сдать, а сама половину ночами доделаю, — сказала она как-то, и голос у неё был виноватый.

— Марин. Ты сейчас думаешь бросить проект, за который держится твой контракт, чтоб ухаживать за матерью после добровольной подтяжки, которую она сама назначила на неудобную нам неделю?

— Ну она же мать. Ей будет плохо, а я тут со своей работой...

Это было чувство вины в чистом виде. Не любовь, не долг — вина, которую в неё аккуратно, звонок за звонком, вкачивала Галина Тимофеевна.

Точку поставил один звонок. Не нам — в клинику.

За пару дней до операции Марине пишет администратор клиники: «Уточняем адрес, куда доставить пациентку после выписки». И адрес — наш. Наш домашний адрес. Галина Тимофеевна дала клинике наши координаты как место, куда её привезут после выписки. Не спросив. Марина окончательного «да» так и не сказала — а вопрос уже был закрыт за неё, чужими руками, через регистратуру.

Марина показала мне сообщение. Смотрела на экран и молчала.

— Она нас поставила перед фактом, — сказал я. — Опять. Только теперь через клинику. Чтоб ты не смогла отказать: карета же приедет, куда девать больную мать.

— Она правда думает, что так можно.

— Можно только если мы согласимся. Не соглашайся.

Марина в тот вечер долго собиралась с духом. Потом набрала мать.

— Мам. В клинику наш адрес — это ты дала?

— Ну а куда ж тебя, к себе, что ли, я после операции поеду? Мне нужна будет помощь и уход, а оставаться дальше в больнице слишком дорого.

— Мам. Я тебя очень люблю. Но у меня на этой неделе сдача, от которой зависит моя работа. Я не смогу быть сиделкой. Мы оплатим тебе профессиональный уход, лучший, какой найдём. Или ты переносишь операцию на две недели, я освобождаюсь и сама за тобой хожу. Выбирай. Но приехать к нам в разгар проекта — нет. Адрес в клинике я поменяю на твой.

В трубке была тишина. Потом:

— Значит, работа тебе дороже матери. Понятно. Всё я про тебя поняла, Марина.

И гудки.

Операцию Галина Тимофеевна не перенесла. Сделала, как хотела. Уход в итоге оплатила сама — доплатила в клинике и пролежала там ещё неделю под присмотром врачей. Домой поехала к себе. 

Марина сдала проект. В срок, с красными глазами, но сдала — контракт продлили. А на выходных, отоспавшись, поехала к матери — с фруктами, с бульоном в банке, посидеть, помочь. Галина Тимофеевна дверь открыла, впустила, но за весь вечер к дочери почти не повернулась. Сидела в кресле, лицо в пластыре, смотрела телевизор. Марина резала ей яблоки мелкими дольками, как та любит, раскладывала таблетки по времени в коробочку, меняла воду в графине.

— Мам, тебе подушку повыше?

— Сама справлюсь, — не отрывая глаз от экрана.

Марина пробыла три часа, перемыла посуду, протёрла пол, оставила бульон в холодильнике, собрала мусор. Уже в куртке, у двери, остановилась:

— Я завтра ещё заеду. Тебе что купить?

— Ничего мне не надо. Ты работай. Нечего ко мне мотаться.

Марина вышла на площадку, дверь за ней закрылась не сразу — Галина Тимофеевна стояла на пороге, смотрела вслед. Марина обернулась на лестнице:

— Мам, я правда завтра приеду.

Дверь закрылась.

Она приезжала. И на следующий день, и через день — возила бульоны, ходила в аптеку, наводила порядок. И ни слова благодарности не услышала. Тёща сидела с видом обижанного божества. 

Я пару раз приезжал с женой, чтобы она не тягала тяжёлые сумки. Тёща даже "привет" не удосужилась сказать, словно к ней не дочь пришла, а девка-чернавка. Это я уже молчу про всякие благодарности, что дочь ей еду готовит, сама-то тёща даже кружку за собой не ополаскивала - она ж болеющая и страдающая. 

Не понимаю, как жена её ен послала куда подальше. У тёщи со здоровьем всё в порядке, она вполне может уже сама за собой ухаживать. А тут за ней бегают, а она рожу свою штопанную воротит. 

Я пару раз съездил и больше не хочу, боюсь, что сорвусь и наговорю тёще лишнего. А Марина ездит, страдает. Но я дома исподволь ей внушаю мысль, что мама у неё зажралась и хватит за ней бегать. Надеюсь, скоро Марина и сама всё поймёт.