Тёща стала реже видеться с внуками, потому что они зовут её мужа неуважительно - по имени

Началось всё с рыбалки. Валера, муж моей тёщи, повёз наших пацанов на пруд ни свет ни заря — сам предложил, я даже не просил. Вернулись они к обеду, мокрые по колено, обгоревшие на солнце, счастливые, с ведром, в котором плавали три тощих карася. Младший, Тимка, влетел в прихожую и заорал на всю квартиру:

— Мам! Валера меня научил червя насаживать! И удочку закидывать далеко-далеко! А один карась вот такой был, но сорвался!

Ксюша карасей осмотрела, поохала для приличия, пацанов отправила в душ. Валера, довольный, сел за стол чай пить. А её мать, Антонина Павловна, которая как раз гостила у нас, поставила перед ним чашку, поджала губы и уронила куда-то в сторону, ни к кому конкретно:

— «Валера». Взрослому мужику — «Валера». Как приятелю во дворе, честное слово.

Я тогда пропустил мимо ушей. Валера — так Валера, что тут криминального. Он появился в нашей жизни всего полгода назад. Антонина Павловна много лет была одна — Ксюшин отец умер, когда Ксюша ещё в институте училась, и мать с тех пор так и жила бобылём, замкнулась, вся ушла в дочь и внуков. А тут, уже сильно за пятьдесят, вдруг встретила Валеру. Где-то в санатории, кажется. И закрутилось всерьёз — через год расписались, тихо, без пышной свадьбы.

Валера оказался мужик что надо. Спокойный, немногословный, руки золотые — у нас в квартире после его первого визита перестал капать кран, который я полгода собирался починить. К нашим пацанам, семи и десяти лет, он потянулся сразу, без фальши, без этого приторного сюсюканья.

Возил их на рыбалку, показывал, как узлы вязать, брал в гараж крутить гайки, катал на своей старенькой, но вылизанной машине. Дети его приняли моментально — как своего, без всякого притирания. И звали просто Валерой. «Валера, а пойдём в гараж», «Валера, покажи фокус с монеткой», «Валера, а ты рыбу чистить умеешь?».

У пацанов есть родной дед — мой отец. Живой, крепкий ещё, они к нему ездят на дачу, копают с ним картошку, он им дедушка, настоящий и единственный. Поэтому вешать второго «дедушку» на человека, которого дети узнали полгода назад, мне и в голову не приходило. Валера — значит Валера.

Всех устраивало. Меня, Ксюшу, детей, самого Валеру. Всех, кроме Антонины Павловны.

Это «Валера» из детских уст точило её потихоньку. Я замечал, как она морщится каждый раз. И однажды за ужином всё вылезло наружу.

Сидели, ели картошку с теми самыми карасями, которые Валера пожарил. Старший, Гоша, потянулся через весь стол:

— Валер, подай хлеб.

— Не Валер, а дедушка Валера, ну или просто дедёшка, — тут же вставила Антонина Павловна, и голос у неё был как у учительницы. — Скажи правильно, будь добр.

Гоша замер с протянутой рукой. Посмотрел на бабушку, на меня, на Валеру. Пробормотал через силу «дедушка Валера, подай хлеб». А через минуту, потянувшись за добавкой, снова, на автомате:

— Валер, а можно ещё картошки?

— Дедушка Валера, — повторила бабушка железным тоном.

И так — весь ужин. Каждое обращение сына натыкалось на поправку. К концу Гоша вообще замолчал, ел, уткнувшись в тарелку, и уже ничего ни у кого не просил — боялся лишний раз рот открыть. Тимка, глядя на брата, тоже притих. Валера сидел, ковырял вилкой картошку и в разговор не встревал, только плечи у него как-то опустились.

Вечером, когда все разошлись, я тронул Ксюшу:

— Ксюш, скажи маме, чтоб не дёргала детей. Валере ж без разницы, ему и «Валера» хорошо. А пацаны при ней зажимаются.

— Да ладно тебе, — отмахнулась жена, стягивая покрывало. — Мама пошумит и успокоится. Само устаканится.

Не устаканилось. Антонина Павловна взялась за дело всерьёз. Она поправляла детей везде и всегда — в машине, во дворе, за столом, по телефону. Тимка скажет: «Валера, дай мяч» — «Дедушка Валера». Гоша: «Валера, а поехали в гараж» — «Дедушка Валера, сколько раз повторять». Дети при ней стали как на минном поле — каждое слово с оглядкой. Сам Валера молчал, ничего не требовал, ни на чём не настаивал.

Я подошёл к ней ещё раз, уже напрямую, без Ксюшиного посредничества.

— Антонина Павловна, ну хватит их поправлять. У ребят родной дед есть. А Валеру пусть зовут как привыкли, он же не против. Тем более, они его знают без года неделю, потому и сами перестроятся, наверное.

Она отложила вязание, посмотрела на меня в упор.

— Не против он. А мне обидно, Боря. Он мой муж, законный. А для твоих детей — «Валера», приятель, ровня. Значит, не приняли вы его в семью. Значит, чужой он вам, посторонний. Вот что это значит.

Какая-то ущербная логика: не говорят «дедушка» — стало быть, отвергли Валеру, не считают за родню. Как будто дело было в семи буквах, а не в том, любят его дети или нет.

Спорить с ней было бесполезно, это я давно уяснил. Что-то доказывать, вразумлять, взывать к здравому смыслу - пустая трата времени. Я просто стоял на своём — не будем неволить. Она на своём — заставим, иначе неуважение. И тупик.

А потом мы с Валерой оказались в гараже вдвоём — я приехал помочь ему аккумулятор поменять, сел он плохо. Копались, руки в масле, и я, между делом, чтоб замять неловкость, извинился:

— Валер, ты не серчай, что мы детей дедушкой звать тебя не заставляем. Не хотим их через колено ломать.

Он выпрямился, вытер ладони ветошью и глянул на меня как-то удивлённо, даже с усмешкой.

— Борь, да ты что. Мне-то как раз «Валера» — самое оно. Мне так спокойнее в сто раз. Какой из меня дедушка? Я их без году неделя знаю. — Он покачал головой. — Это ж Тоне надо, не мне. Ей картинку подавай — бабушка, дедушка, внуки по полочкам. А меня хоть Валерой, хоть чёртом лысым зовите, лишь бы по-доброму. Я и не думал обижаться.

Я убедился в своих подозрениях. Валера - мужик нормальный, без завихрений, это тёщеньке неймётся. И в следующий раз, когда Антонина Павловна снова принялась поправлять Тимку, выложил ей всё как есть.

— Антонина Павловна. Валера мне сам, лично, сказал, что ему нравится как дети его зовут. Что никакого дедушки ему даром не надо. Так что перестаньте детей дёргать. Совсем. Вопрос закрыт.

Она вспыхнула, но не на то, что я сказал. Она на мужа обиделась.

— Значит, он тебе пожаловался. За моей спиной. Ну спасибо, удружил муженёк.

— Не жаловался он, я сам вопрос поднял. Он просто сказал, что ему всё равно. Это вам не всё равно, Антонина Павловна. А ему — всё равно.

Она собралась за пять минут и умотала к себе. Видимо, ей срочно нужно было учинить разборку с мужем. Как это так - он отказался поддерживать линию партии!

С той поры она стала приезжать реже. Раньше моталась к нам каждые выходные, а тут — раз в месяц, потом ещё реже. Звонила Ксюше, жаловалась в трубку, что «её Валеру в этом доме за человека не держат», что внуки зовут его как чужого, и смотреть ей на это невмоготу, сердце кровью обливается.

Ксюша к тому времени давно была на моей стороне. Она сама насмотрелась, как мать превращает каждый ужин в диктант, как пацаны при ней немеют, как Валера отводит глаза. И матери сказала прямо:

— Мам, они его любят. Он с ними возится, как ни один дед не возится. Тебе-то чего не хватает?

— «Дедушки» мне не хватает, — отрезала Антонина Павловна и бросила трубку.

Дети по бабушке скучают. На той неделе Тимка забрался ко мне на колени и спросил:

— Пап, а почему бабушка Тоня теперь почти не приходит? 

Я не нашёлся, что ответить. Не объяснять же семилетнему, что бабушка обиделась на то, как он зовёт Валеру.

А Валера, из-за которого весь сыр-бор, теперь заезжает к нам сам. Без Антонины Павловны, «по пути», «мимо ехал». Привозит пацанам то новую удочку, то леску, то воблер какой-то хитрый, зовёт на пруд. Дети слетаются к нему в прихожую, виснут, орут «Валера приехал!». Он расплывается, треплет их по головам.

В прошлую субботу они опять вернулись с рыбалки — Валера снова их возил. Тимка ворвался с ведром, в котором болтались караси:

— Мам! Валера пять штук поймал, а я две! И одну сам с крючка снял!

Ксюша глянула на дверь, за которой Валера стягивал резиновые сапоги, потом на меня.

— А бабушка чего с вами не поехала? — спросил Гоша.

— Занята бабушка, — отозвался Валера из прихожей, не поднимая головы. — Дела у неё.

Он повесил куртку, прошёл на кухню, сел за стол и налил себе чаю. Один. Без жены, которая осталась дома — обижаться на то, что здесь его зовут не так, как ей хочется, и от этой обиды всё реже видит внуков, которые тянутся к её же мужу. Я никогда не пойму логику этой женщины.