У свекрови избирательное здоровье - ей плохо, когда у меня праздник

Пять лет. Пять лет я смотрю этот спектакль одного актёра, и, признаться честно, он мне порядком надоел. Моя свекровь, Алёна Андреевна, женщина шестидесяти двух лет, обладает удивительным талантом — заболевать ровно в тот момент, когда внимание должно быть направлено на кого-то другого. А точнее — на меня.

Началось всё ещё на свадьбе. Помню, как мы с Иваном стояли в ЗАГСе, счастливые, держались за руки, а я краем глаза видела, как Алёна Андреевна промокает глаза платочком. Но эта её реакция мне показалась естественной, момент-то трогательный.

На банкете, когда гости только-только расселись по местам, когда тамада объявил первый тост за молодых, моя свекровь вдруг заохала и откинулась на спинку стула. Что тут началось! Родственники со стороны жениха повскакивали с мест, кто-то побежал за водой, кто-то полез в сумочку за корвалолом. Алёна Андреевна картинно прижимала руку к груди и тяжело дышала, глаза были полуприкрыты, на лице — страдание.

— Мама, может, скорую вызвать? — спросил тогда Иван, ещё ничего не подозревая.

— Нет-нет, — слабым голосом отозвалась свекровь. — Не надо скорую, просто посижу тихонько... Вы веселитесь, не обращайте на меня внимания...

Но как тут не обращать, когда половина зала сгрудилась вокруг неё? Первые полчаса праздника были посвящены не нам с Иваном, а здоровью Алёны Андреевны. Потом она, конечно, «пришла в себя», даже танцевала вечером, но осадочек остался.

Тогда я списала всё на нервы. Ну правда, свадьба единственного сына — событие волнительное. Может, давление подскочило от переживаний. Бывает же такое.

Бывает. Но не с такой регулярностью.

Потом был мой день рождения через три месяца после свадьбы. Мы пригласили Алёну Андреевну к нам на ужин, хотели посидеть по-семейному. За два часа до назначенного времени свекровь позвонила Ивану и сообщила, что лежит пластом — голова раскалывается, в глазах темнеет, встать не может. Иван засобирался ехать к ней.

Я не стала возражать. В конце концов, это его мать, и если ей плохо — надо помочь. Мой день рождения подождёт.

Иван вернулся через два часа, странно молчаливый. Алёна Андреевна, по его словам, лежала на диване, жаловалась на здоровье, но от предложения вызвать врача отказалась. А когда Иван собрался уезжать, вдруг резко «почувствовала себя лучше» и даже вышла его проводить на лестничную площадку.

На годовщину нашей свадьбы мы хотели устроить ужин в ресторане, позвать наших родителей. Мои пришли, а вот Алёна Андреевна снова слегла. Сердце. Или спина. Или давление. Я уже не помню, что именно, — за пять лет диагнозы смешались в одну кучу.

Закономерность стала очевидной. У меня праздник — у свекрови кризис. День рождения — мигрень. Годовщина — сердце. Повышение на работе — спина.

Но апофеозом стали роды.

Я рожала четырнадцать часов. Иван был со мной в палате, держал за руку, подбадривал. И всё это время его телефон разрывался от сообщений матери. Я не видела, что она писала, но по лицу мужа всё понимала.

Потом, уже когда Мишка родился и меня перевели в послеродовую палату, Иван показал мне переписку. Алёна Андреевна жаловалась на давление, на головокружение, на то, что ей одиноко и страшно. Писала, что, наверное, умирает, и если что — пусть Ванечка знает, что она его любила.

Я лежала, измотанная родами, держала на руках крошечного сына, а моя свекровь в это время разыгрывала драму в другом конце города.

На выписку она не пришла. «Умирала от давления» дома. Не смогла встать с кровати, чтобы встретить родного внука.

— Вань, ты как? — спросила я тогда, видя, как он напряжённо смотрит в телефон.

— Нормально, — ответил он коротко. — Поехали домой.

Мои родители стояли у входа с шариками и цветами. Алёны Андреевны не было.

На Мишку ей, по большому счёту, наплевать. Это стало понятно очень быстро. Она приходит к нам в гости якобы к внуку, но на практике визиты выглядят одинаково. Свекровь садится на кухне, принимает чашку чая и начинает свой концерт: как ей плохо, как вчера голова болела, как спину ломило, как сердце заходилось, как ноги гудят, как шею продуло.

Мишка может подбежать к ней с рисунком или игрушкой — она рассеянно погладит его по голове и продолжит свой монолог о страданиях. Ребёнок это чувствует. Ему сейчас четыре года, и он уже не особо рвётся общаться с бабушкой. К моим родителям бежит с порога, обнимает, тащит показывать свои сокровища. А с Алёной Андреевной здоровается вежливо, как с чужой тётей, и уходит играть.

Знаете, что самое смешное? Со здоровьем у свекрови всё в порядке. Но только тогда, когда ей это нужно.

Каждое лето она пропадает на даче. С мая по сентябрь — грядки, теплицы, яблони. Полоть, сажать, поливать, собирать урожай. Она там копается с утра до ночи, таскает вёдра с водой, возится с рассадой, закатывает банки с огурцами и помидорами.

Странная болезнь, которая не мешает физическому труду на свежем воздухе, но укладывает в постель аккурат к чужим праздникам.

Иван всё понял давно. Не знаю, в какой момент это случилось — может, после родов, может, раньше. Но теперь он ведёт себя с матерью отстранённо, почти холодно. Звонит ему Алёна Андреевна, жалуется на здоровье — он предлагает вызвать скорую. Каждый раз одно и то же.

— Мам, если тебе так плохо, давай я скорую вызову, — говорит он ровным голосом.

— Да нет, не надо, я просто полежу...

— Ну тогда полежи. Выздоравливай.

И кладёт трубку. Если мать отказывается от врачей — значит, это очередная манипуляция, и ехать нет смысла. Жестоко? Возможно. Но мы оба слишком устали от этого цирка.

За все пять лет реально плохо свекрови было ровно один раз — когда она подхватила ковид в двадцать первом году. Тогда всё было по-другому. Она сначала сама вызвала себе скорую, её увезли в больницу, а уже оттуда она позвонила Ивану — сообщить, что госпитализирована.

Не было никаких предварительных страданий, никаких намёков, никакого театра. Просто: «Сынок, я в больнице с ковидом, температура под сорок, лежу под кислородом». Мы носили ей передачи, созванивались каждый день, переживали по-настоящему.

Вот тогда я окончательно убедилась в том, что все остальные её «болезни» — чистой воды спектакль. Когда человеку реально плохо, он вызывает врача, а не требует внимания.

Алёна Андреевна выздоровела, вышла из больницы — и через месяц всё вернулось на круги своя. На мой день рождения она снова слегла с «ужасной мигренью».

Мы с Иваном уже устали. Устали злиться, устали расстраиваться, устали пытаться что-то объяснить. Теперь мы просто констатируем факт: у нас праздник — значит, свекрови «плохо». Можно биться об заклад.

Самое обидное — я ведь пыталась выстроить с ней нормальные отношения. В первые годы искренне переживала за её здоровье, предлагала помощь, советовала врачей. Но когда видишь одну и ту же картину раз за разом, когда замечаешь закономерность — энтузиазм угасает.

Иногда я думаю: чего она добивается? Хочет, чтобы Иван бросил всё и примчался к ней? Хочет доказать, что она важнее меня? Хочет разрушить наш брак? Но если последнее — то план не работает. Мы с Иваном только сплотились, наблюдая за этим театром абсурда.

А свекровь всё никак не угомонится. Недавно Мишке исполнилось четыре года, мы устроили детский праздник — шарики, торт, аниматор в костюме пирата. Алёна Андреевна, разумеется, не пришла. Позвонила за час до начала: сердце прихватило.

Иван молча выслушал, предложил скорую, получил отказ и отключился.

— Как обычно? — спросила я.

— Как обычно, — кивнул он. — Пошли встречать гостей.

И мы пошли. Праздник удался на славу. Мишка был счастлив.

А свекровь к вечеру чудесным образом выздоровела и даже выложила в социальные сети фотографию со своего балкона — закат над городом. Видимо, любование закатом не требует того здоровья, которое нужно для детского праздника.

Я давно перестала обижаться. Теперь это просто часть нашей жизни, странная и нелепая, как дальний родственник, который является на семейные обеды и рассказывает одни и те же истории. Раздражает, но не смертельно.

Главное — мы с Иваном вместе. И мы оба понимаем, что происходит. А это уже половина победы.