Уехала из деревни в город и стала другим человеком

Перед тем как выйти из дома, я третий раз поменяла кофту. В одной казалась себе толстой, в другой — сутулой, в третьей вообще чудовищем.

— Люба, да перестань ты, я сам в магазин схожу, — сказал Гена из кухни. — И муки куплю, и масла. Не обязательно тебе по всей деревне дефилировать.

Я стояла перед зеркалом в коридоре, трогала пальцами лопатки под свитером. Казалось, что там давно уже вырос настоящий горб, хотя врачи уверяли — «обычный остеохондроз, держите осанку».

— Надо самой, — упрямо ответила я. — Ты скажешь продавщице, что блины тебе жарить не будут, и купишь колбасу.

Гена вздохнул, махнул рукой и ушёл в сарай — он там что‑то мастерил, среди досок и гвоздей чувствовал себя спокойнее, чем среди моих истерик.

До магазина всего ничего — двести метров по улице, но каждый шаг для меня как выход на сцену. Вроде все свои, но я давно ни с кем толком не разговариваю, из библиотеки меня сократили, с тех пор в люди выбираюсь редко.

У ларька уже стояла очередь. На скамейке рядом — тётка Валя и соседка Кира. Кира, как всегда, при полном параде: волосы завиты, ресницы на поллица, куртка новая блестит.

— Гена‑то, смотрю, не пропадает, — услышала я краем уха. Это Валя говорила. — Вчера видела, как он с Кирой из конторы шёл, ржали что‑то.

— Да ну тебя, — засмеялась Кира. — Просто пересеклись.

Обе посмотрели на меня, когда я подошла. Я прошипела «здравствуйте» и уткнулась в витрину. Взяла муку, подсолнечное масло, пачку дрожжей и убежала почти бегом. По дороге домой в голове крутились только обрывки: «не пропадает», «Кира», «пересеклись».

Дома запахло дрожжами и жареным маслом. Я месила тесто так яростно, будто оно в чём‑то виновато. К блину приложиться некому, кроме Гены, да и он, видимо, уже где‑то перекусывал.

Вернулся он к вечеру, с щепками в волосах и довольной рожей.

— С печкой почти разобрался, — сообщил. — На улице тепло, хорошо. Эх, Люба, вот бы нам террасу пристроить, там бы летом сидели…

Увидел тарелку с блинами.

— О, ты всё‑таки напекла? — удивился.

— Я для кого старалась? — не выдержала я. — Для тебя. А ты с Кирой, небось, где‑то уже обедал.

Он нахмурился:

— С чего ты взяла?

— А что, не виделись? — вскинулась я. — Вся деревня уже шепчется, как вы там вместе ходите, смеётесь. Она у нас красавица, а я тут… — дальше говорить не смогла, ком в горле встал.

Гена какое‑то время молчал, потом только спросил:

— Тебе самой не надоело? Ты из дома месяцами не выходишь. Всех вокруг вражинами делаешь. Любой человек, на которого я посмотрю, — уже соперница.

— Зато ты по всей улице гуляешь. В моём доме живёшь. Я тебя в сарае из плесени отскребла, когда ты после развода сюда приполз, — выпалила я. — А теперь я ещё и виновата, что мне плохо?

Он посмотрел как‑то очень спокойно. Снял куртку, прошёл в комнату. Я подумала, что пошёл переодеться. А он стал складывать в сумку штаны, рубашки, свой любимый молоток, какую‑то коробку с инструментами.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Ухожу, — ответил. — Не потому что Кира или кто‑то ещё. Потому что ты так живёшь, Люба, что место рядом с тобой — сплошное поле боя. Я устал.

— Ночь на дворе, — попыталась я удержать. — Куда ты пойдёшь?

— Куда‑нибудь, — пожал плечами. — Не переживай, не пропаду.

Дверь хлопнула, и в доме стало пусто. Я сидела на табурете посреди кухни, таращилась на блины, которые уже остудились, и не понимая, как мы до этого докатились.

Потом были недели в тумане. Я перестала выходить на улицу вообще. Всё реже мыла голову, ела через силу. Младшая сестра, Маша, забила тревогу. Сначала звонила, потом приехала из города сама.

— Так, собирайся, — сказала она, оглядев меня. — Поедешь ко мне. Тебя надо показывать врачу, а не блинами заедать.

Меня привезли в поликлинику, потом к какому‑то «специалисту по головам». Там впервые прозвучали слова «депрессия», «социальная тревожность». Оказалось, что моё чувство, будто все на меня смотрят и шепчутся, — не норма и не «характер», а вполне себе лечится.

Таблетки, разговоры, упражнения «выйти из дома и дойти до остановки, не разворачиваясь». Через несколько месяцев я устроилась в офис  — не руководителем, как раньше, а обычным офисным работником. Коллектив принял, молодёжь подхватила.

— Люба, пойдём с нами на йогу, — звала меня коллега Нина.

— А давай сменим имидж, — предлагала другая. — Тебе короткая стрижка пойдёт.

Я постепенно привыкла видеть в зеркале не сгорбленную тётку в растянутом свитере, а живую женщину. Не красавицу, нет, но уже и не тень.

Через два года я впервые сама сказала Маше:

— Хочу съездить в деревню. Дом посмотреть.

Она поджала губы, но машину завела.

Деревня встретила меня тишиной и какими‑то чужими заборами. Наш двор был ухоженным, калитка свежепокрашена. В огороде — грядки, вдоль дома — аккуратная дорожка. По ступенькам вальяжно вышагивал кот Мотя, располневший и довольный.

Я зашла во двор, постучала в дверь. Открыл Гена.

Несколько секунд смотрел на меня, потом отступил в сторону:

— Заходи.

Внутри многое изменилось. Веранда обшита, в комнате, которую он мечтал сделать спальней, уже стояла простая, но крепкая кровать. На стене — полка с книгами, с моими старыми в том числе. Пахло деревом и чем‑то ещё — наверное, его работой.

— Я думала, дом забросят, — сказала я.

— Не смог, — ответил он. — Всё ж таки наш дом.

Мы молча поставили чайник. Он наливал в кружки, а я рассказывала про город, офис, Машу. Про таблетки не стала — это слишком личное. Он говорил, что подрабатывает плотником, потихоньку достраивает дом.

Я ловила себя на мысли, что мне сейчас с ним спокойно. Не так, как раньше, когда любая его улыбка казалась мне угрозой.

Перед уходом он вдруг спросил:

— Ты надолго приехала?

— На пару дней, — ответила.

— Если захочешь… — он замялся. — Можешь остаться. Или приезжать чаще. Как тебе будет легче.

Я ничего не пообещала. Просто кивнула. Поняла только одно: теперь у меня есть выбор. И деревня с этим домом перестала быть местом, где я когда‑то «запуталась», а стала одним из вариантов жизни.