В 30 лет я случайно узнал, что я рос без отца не потому, что он умер

Мне всегда казалось, что папа умер красиво. Ну как красиво… трагично. Так, как принято в фильмах: ранняя смерть, белый халат, врачи до последнего боролись. Мама говорила:

– Серёжа, сердце у него слабое было. На работе схватило.

На похороны меня не взяли: было восемь, по их мнению, «мал ещё». Я видел только мамин плач. В голове навсегда закрепилось: папа погиб на заводе. Герой почти.

С тех пор слово «папа» для меня было как музейный экспонат: бережно, но издалека. День отца в садике – мама вместо него, в школе на родительском собрании – опять мама. На «почему?» она отвечала: «Он бы очень хотел быть, но не может».

Когда мне исполнилось тридцать, картина начала трескаться. Не от внезапного откровения, а от обычной почтовой ошибки.

В почтовом ящике валялась бумажка: «Уведомление: Сергею Николаевичу Пахомову явиться в уголовно-исполнительную инспекцию для постановки на учёт в связи с освобождением».

Имя, отчество, дата рождения – всё совпадало. Только адрес – наш.

Я первым делом решил, что это какой‑то дебилизм от бюрократов. Зашёл в инспекцию, показать, что «человек умер двадцать два года назад».

Инспектор, лысоватый дядька с аккуратными усами, поднял брови:

– Умер? – переспросил. – У нас он числится как освобождённый месяц назад. Отбывал срок в ИК‑18.

– В смысле… – у меня мелькнула мысль, что сейчас я в фильме, где принимают за кого‑то. – Мой отец умер, когда мне было восемь.

– Ну, – пожал плечами инспектор, – значит, вам мама не всё рассказывала.

Он показал на компьютере карточку: ФИО, дата рождения, статья. «Разбой, рецидив». Срок – восемнадцать лет.

Я весь день потом ходил как в тумане. Домой ехал в метро, уткнувшись лбом в стекло.

Вечером сел напротив мамы на кухне, поставил уведомление на стол.

– Это что? – спросил.

Она глянула. Лицо у неё пошло пятнами.

– Опечатка, наверное, – бросила слишком быстро.

– Мне сказали, что он вышел месяц назад, – произнёс. – Что он был в тюрьме. Много лет. Не на заводе умер.

Тишина в кухне стала такой, что слышно было, как часы на стене стучат.

Разговор был простым. Без красивых признаний.

– Он не умер, – выдавила она наконец. – Тогда.

– А что случилось? – я сам себя не узнавал, голос был как чужой.

– Его посадили, – сжала губы. – В девяносто втором. Ты болел, у нас денег не было. Он… связался с теми, с кем не надо. Хотел по‑быстрому. 

– И ты решила, что честнее будет сказать ребёнку, что папа умер героем на работе, – зло сказал я.

– Для тебя – да, – упрямо ответила. – Что бы ты делал с правдой про отца-преступника? Тебя бы в школе дразнили. Ты бы рос с этим клеймом.

– А что я сделаю сейчас, когда мне тридцать? – спросил. – Мне бумажка пришла: «приходите отмечаться».

Она отвернулась к окну:

– Я думала, он там сгниёт. У него там была своя жизнь. Ты – своя. Зачем вам друг друга знать?

– А он знает, что я жив? – спросил.

– Знает, – тихо ответила. – Писал пару раз. Я отправляла фотографии, но… Я запрещала ему писать тебе напрямую.

– Спасибо, – усмехнулся. – Добрая цензура.

Через пару недель я получил его письмо. Почерк корявый, но старающийся:

«Серёжа, если ты это читаешь, значит, мама всё-таки решила, что можешь знать. Я не буду просить прощения – не имею права. Я многое сделал не так. Если ты не хочешь меня видеть – пойму. Я живу в «передержке» для бывших, пытаюсь устроиться на работу. Пиши, если захочешь. Не пиши, если не захочешь».

Я носил это письмо в портфеле как драгоценность неделю. Потом сел в баре с лучшим другом и спросил:

– Ты бы что сделал?

– Сходил бы, – после паузы сказал тот. – Хотя бы один раз.

– Зачем? – мне хотелось услышать весомый аргумент.

– Чтобы понять, хочешь ли ты видеть его второй раз, – пожал плечами он. – Лучше один раз увидеть урода, чем двадцать лет жить с героем-мифом.

Встречались мы в парке, на лавочке. Никаких киношных «сын! отец!», слёз, бросков в объятия. Мужик лет пятидесяти пяти, поседевший, с дешёвой курткой и руки – мозолистые, с татуировкой, съехавшей под кожу.

– Здравствуй, – сказал.

– Добрый день, – ответил.

Мы долго молчали.

– Ты на маму не злись сильно, – произнёс он неожиданно. – Это я всё напортачил, а она разгребала.

– Быстро взял на себя, – не удержался. – Ты меня восемнадцать лет не видел, напоминаю.

– Потому что так договорились, – пожал плечами. – Я внутри решил, что тебе лучше расти с мифом, чем со мной. Я был тогда… – поискал слово, – уверен, что или сдохну, или выйду таким, что тебе меня лучше не видеть.

– А сейчас? – спросил. – Сейчас ты уверен, что лучше?

Он усмехнулся:

– Сейчас я уверен только, что умею краску с забора оттирать и пакеты в «Ленте» грузить. И что хочу хотя бы не умереть в одиночку.

Мы разговаривали пару часов. Он спрашивал про мою работу, про маму, про то, как был устроен мой мир без него. Я спрашивал про колонию. Не про романтизированный «зону», а про то, чем человек живёт восемнадцать лет в одном режиме.

– Там тоже Новый год отмечают, – вдруг сказал он. – Мандарины дают, концерт показывают. Только там ты точно знаешь, что в двенадцать часов никуда не уйдёшь.

Я подумал о том, как все эти годы я в двенадцать ночи чокался с друзьями, а мой «умерший» отец чокался кружкой чая с такими же, как он.

Домой я вернулся не просветлённым. Мама ждала, нервно теребя салфетку.

– Ну? – спросила.

– Он не герой, – сказал. – И не монстр. Обычный мужик, который ошибся по-крупному и попытался хоть как‑то с этим жить.

– Ты будешь с ним общаться? – прямо спросила.

Я пожал плечами:

– Не знаю. Посмотрим. Один раз в жизни я его уже мимо себя провёл. Второй раз так же слепо не хочу.

Мама вздохнула:

– Я боялась, что ты меня возненавидишь.

– Я злюсь, – честно ответил. – За то, что ты забрала у меня право самому решить, кем он мне будет. Но ненавидеть… – покачал головой, – это слишком тяжело.

С отцом мы в итоге виделись пару раз в год. Созванивались реже. У него появилась какая‑то женщина, он устроился в службу уборки, выправлял документы. Для меня он так и остался человеком с лавочки, которого я знаю чуть лучше, чем соседей сверху.

Главное, что в этой истории поменялось — это амплуа. Папа перестал быть мёртвым героем, стал живым бывшим заключённым. Мама перестала быть безупречной вдовой, стала женщиной, которая сделала спорный выбор. А я перестал быть ребёнком в чужом сценарии.

Праздники по‑прежнему встречаем с друзьями, на кухне. Иногда, когда звенят куранты, я ловлю себя на мысли: «Интересно, он где сейчас?» Потом отмахиваюсь. Жизнь идёт. И в ней, как оказалось, есть место не только для легенд, но и для людей с условным сроком в графе «отец».