- Верните мне женщину-вамп! - жена смыла косметику ради борьбы с патриархатом, а я загрустил

Моя жена Полина — женщина увлекающаяся. Если она начинает печь хлеб, то мы едим только закваску полгода. Если она ударяется в йогу, то я по утрам спотыкаюсь о коврик и вынужден слушать мантры.

Полгода назад Полина подписалась на блог какой-то девушки и в нашем доме началась новая эра.

Однажды утром я зашел в ванную и не узнал полку перед зеркалом. Раньше там царил хаос: тюбики, баночки, кисточки, палетки теней, от которых у меня рябило в глазах. Теперь там стояла сиротливая пенка для умывания, тоник и крем с SPF 50.

— Поль, а где всё? — спросил я, ища глазами хотя бы тушь.

— В мусорке, — бодро ответила жена, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Или раздала подругам. Я больше не крашусь, Максим.

— В смысле? Вообще?

— Вообще. Косметика — это орудие патриархата, — заявила она тоном, не терпящим возражений. — Общество навязывает женщинам нереалистичные стандарты красоты. Мы тратим часы и кучу денег, чтобы нравиться мужчинам, скрывая свое истинное лицо. Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы ты любил меня, а не слой штукатурки.

Я посмотрел на нее. Полина у меня красивая. У нее ровная кожа (спасибо косметологу, к которому она ходить не перестала, так как «уход — это здоровье, а не украшательство»), густые брови и яркие глаза. Без макияжа она выглядела… свежо. Юно. Как студентка-отличница, которая только проснулась.

— Я люблю тебя любую, — честно сказал я. — Ты красавица.

Полина просияла и поцеловала меня.

Первый месяц я даже радовался. Мы стали собираться куда-либо в два раза быстрее. Раньше выход в ресторан требовал полутора часов подготовки: «Максим, не отвлекай, я стрелки рисую, руки дрожат!». 

Теперь: джинсы, футболка, крем на лицо — и мы у двери. Бюджет тоже вздохнул с облегчением — оказывается, эта «штукатурка» стоила как крыло от «Боинга».

Но потом я начал скучать по тому эффекту преображения. Знаете, когда дома ходит милая, уютная жена в пижаме, а потом — бац! — и перед тобой роковая женщина. Алые губы, загадочный дымчатый взгляд, сияние на скулах. Это будоражило. Это создавало атмосферу праздника.

Теперь же праздники выглядели так же, как и будни.

Критическая ситуация сложилась перед новогодним корпоративом моей компании. Это было пафосное мероприятие, дресс-код Black Tie, смокинги, вечерние платья.

Полина купила шикарное черное платье в пол с открытой спиной. Оно сидело идеально. Вечером перед выходом я надел смокинг, поправил бабочку и стал ждать жену.

Она вышла из спальни. Платье струилось по фигуре, волосы были чисто вымыты и расчесаны (укладка — тоже, видимо, насилие над личностью). А лицо… лицо было абсолютно чистым. Только гигиеническая помада.

У меня случился когнитивный диссонанс. Платье требовало драмы. Оно требовало красной помады, стрелок, чего-то яркого. А тут — лицо ребенка над декольте роковой женщины.

— Поль… — осторожно начал я. — Ты выглядишь потрясающе. Но, может быть, чуть-чуть туши? Глаза подчеркнуть? Вечер же, свет приглушенный…

Полина нахмурилась.

— Максим, мы же это обсуждали. Мои ресницы созданы природой, чтобы защищать глаза от пыли, а не чтобы хлопать ими перед твоим начальником. Если я накрашусь, я предам свои принципы. Я буду чувствовать себя куклой. Тебе что, стыдно за мое лицо? У меня прыщи?

— Нет! Кожа идеальная! Но… образ не закончен. Это как надеть смокинг с кроссовками.

— Кроссовки со смокингом — это тренд, между прочим, — отрезала она. — Пошли, опоздаем.

На вечеринке я чувствовал себя странно. Вокруг были женщины при полном параде: накладные ресницы, контуринг, блестки. Они выглядели ярко, хищно. И была моя Полина — с умытым лицом и сияющей, здоровой кожей.

Сначала мне казалось, что на нас все смотрят. Что коллеги шепчутся: «Смотрите, у Макса денег на косметику жене не хватило». Но потом я заметил кое-что другое.

К середине вечера «хищницы» начали сдавать позиции. У жены главбуха потекла тушь, и она нервно бегала в туалет поправлять макияж. 

Жена моего зама постоянно проверяла в зеркальце, не съела ли она помаду вместе с канапе, и пила шампанское через трубочку, выглядя при этом глупо. Кто-то жаловался, что глаза устали от линз и теней.

А Полина чувствовала себя великолепно. Она смеялась, терла глаза, когда хотела, ела бургер (да, на пафосном фуршете были мини-бургеры), не боясь размазать контур губ. Она была живой. Настоящей.

Один из партнеров фирмы, пожилой француз, подошел к нам.

— Максим, ваша супруга очаровательна, — сказал он. — Такая… natural beauty. Редкость в наши дни. Свежа, как майская роза.

Полина гордо улыбнулась мне: «Видел?». Я признал поражение. Дома, стягивая бабочку, я сказал: — Ты была права. Ты была самой красивой. И самой расслабленной.

— Вот видишь! — она обняла меня. — Патриархат пал. Свобода победила.

Но природа (и моя мужская натура) требовала своего. Я все еще тосковал по визуальному разнообразию. И случай представился через неделю.

Мы собирались в театр. Полина, как обычно, была готова за пять минут. Я рылся в ящике комода, искал запонки, и вдруг моя рука наткнулась на маленький черный тюбик.

Это была забытая, чудом уцелевшая во время «великой чистки» помада. Темно-вишневая. Та самая, от которой я всегда терял голову.

Я вышел к Полине, крутя тюбик в руках.

— Поль, смотри, что нашел. Дезертир. Спрятался от репрессий.

Полина посмотрела на помаду равнодушно.

— Выкинь. Срок годности, наверное, истек.

— Поль… — я подошел к ней ближе и обнял за талию. — А давай сыграем в игру?

— Какую? — насторожилась она.

— Ролевую. Сегодня мы идем в театр. И я иду не с моей принципиальной, свободной женой Полиной. Я иду с таинственной незнакомкой, жертвой моды и гламура, которая хочет соблазнить меня в антракте. Только на один вечер. Понарошку. Как карнавальный костюм.

Полина фыркнула.

— Ты хочешь, чтобы я надела маску?

— Я хочу разнообразия, любимая. Ты же надеваешь кружевное белье? Это ведь тоже, по сути, неудобно и навязано индустрией. Но это игра. Давай считать макияж не обязанностью перед обществом, а просто… аксессуаром для спальни. Или для свидания. Для меня. Не для мужиков на улице, а лично для твоего мужа, который скучает по вишневому вкусу на твоих губах.

Она посмотрела на меня, потом на помаду. В ее глазах боролись феминизм и женское кокетство.

— Только для тебя? — уточнила она. — Это не значит, что я сдалась. Это… эксперимент.

— Исключительно в рамках укрепления брака, — серьезно кивнул я.

Она взяла тюбик. Подошла к зеркалу. Неуверенным движением (руки-то отвыкли!) провела по губам. Один штрих. Второй. Она повернулась ко мне.

Господи, как же это было красиво. Вишневый цвет на контрасте с ее чистой, «голой» кожей смотрелся еще ярче, еще сексуальнее, чем раньше, когда он терялся на фоне тональника и румян. Это был не «боевой раскрас», это был акцент. Вызов.

— Ну как? — спросила она, слегка прикусив накрашенную губу.

— Потрясающе, — выдохнул я. — Патриархат, может, и зло, но у него отличный вкус.

В театр мы, кстати, опоздали. Потому что вишневая помада оказалась очень нестойкой, и нам пришлось долго смывать ее следы с моего лица и воротника рубашки.

С тех пор у нас компромисс. В обычной жизни — на работу, в магазин, к друзьям — Полина ходит с «голым» лицом, и я искренне считаю, что она прекрасна. Но у нас есть «особые случаи». Свидания, когда я прошу ее «надеть лицо для мужа».

Она соглашается. Говорит, что это ее личный выбор и проявление свободы воли: хочу — крашусь, хочу — нет. А я и не спорю.