Вернулась с сохранения, а свекровь содрала обои в детской и наклеила кошмар со слонами

Детскую я делала три месяца. Выбирала каждую деталь, каждый оттенок. Стены покрасили в мягкий бежевый, почти молочный. Мебель белая, простых линий. 

На полках плетёные корзины для игрушек, над кроваткой мобиль с деревянными фигурками. Никаких ярких пятен, никакой пестроты. Я хотела, чтобы комната была спокойной, чтобы ребёнок рос в гармонии, а не в цирке.

Олег сначала не понимал.

— Ань, может, хоть картинку какую повесим? — спросил он, когда мы закончили. — Слишком пусто.

— Не пусто, а лаконично, — ответила я, расставляя книжки на полке. — Вот увидишь, здесь будет правильная энергетика.

Он пожал плечами, но спорить не стал. Я была на седьмом месяце, уставала быстро, и он старался меня не расстраивать.

В начале восьмого месяца у меня начался тонус. Врач посмотрела на УЗИ и положила в больницу на сохранение. Две недели под капельницами, постельный режим, тишина.

— Полежишь, успокоишься, малыш дозреет, — сказала она. — А дома будешь нервничать.

Олег приезжал каждый вечер. Приносил фрукты, свежие журналы, рассказывал про работу. Я лежала, читала, смотрела в окно и думала о том, как скоро вернусь домой, в свою спокойную квартиру.

На пятый день позвонил Олег.

— Мама приехала, — сказал он осторожно. — Хочет помочь. Я ей ключи дал, она будет убираться, готовить.

Валентина Степановна была женщиной активной и властной. Она всегда знала, как надо, и не стеснялась об этом говорить. На нашей свадьбе она критиковала платье, на новоселье — расстановку мебели. Но она любила Олега безумной материнской любовью, и я старалась с этим мириться.

— Хорошо, — сказала я, потому что спорить из больницы бессмысленно. — Только пусть в детскую не лезет. Там всё готово.

— Скажу, — пообещал Олег.

На следующий день он приехал с красными глазами.

— Не высыпаюсь, — объяснил он. — Мама готовит, убирается, гремит кастрюлями с шести утра. Говорит, привыкай к режиму с младенцем.

Я погладила его по руке.

— Потерпи, — попросила я. — Ещё неделя, и я дома.

Валентина Степановна позвонила мне сама на восьмой день.

— Анечка, как ты там? — спросила она бодрым голосом.

— Нормально, Валентина Степановна, — ответила я. — Врачи довольны.

— Вот и хорошо, — она помолчала. — Слушай, я тут детскую вашу посмотрела. Ты что, не доделала?

У меня сжалось в груди.

— Всё доделано, — ответила я. — Там всё готово.

— Какое готово? — она фыркнула. — Голые стены, ничего нет. Ребёнку же скучно будет. Надо яркости, красок, картинок.

— Валентина Степановна, нам так нравится, — сказала я твёрже. — Пожалуйста, ничего не трогайте.

— Ладно, ладно, — отмахнулась она. — Я просто говорю.

Я положила трубку и попыталась успокоиться. Врач заглянула, измерила давление, нахмурилась.

— Что волнуешься? — спросила она. — Давление подскочило.

— Свекровь приехала, — объяснила я.

Она понимающе кивнула.

На десятый день Олег пришёл поздно вечером, усталый.

— Прости, задержался, — сказал он. — Мама попросила Игоря помочь с мебелью, они что-то двигали.

Игорь — младший брат Олега, тридцать лет, работает прорабом. Здоровый, сильный, исполнительный. Всё, что скажет мама, делает без вопросов.

— С какой мебелью? — насторожилась я.

— Не знаю, я на работе был, — Олег зевнул. — Мама сказала, что в кладовке. Не переживай.

Но я переживала. Что-то внутри подсказывало, что это неспроста.

На одиннадцатый день Валентина Степановна перестала отвечать на звонки. Я звонила три раза, сбрасывала. Написала Олегу, он ответил, что мама занята, всё нормально.

Я не спала всю ночь. Крутилась, смотрела в потолок, представляла, что она могла натворить.

На двенадцатый день врач сказала, что могу ехать домой.

— Показатели хорошие, тонус прошёл, — сказала она. — Но береги себя. Никаких нервов, никакой активности.

Олег приехал за мной днём. Выглядел он странно. Виноватым.

— Что случилось? — спросила я, садясь в машину.

— Ничего, — ответил он быстро. — Просто устал. Мама много готовит, я переедаю.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно и чувствовала, как тревога растёт. Олег барабанил пальцами по рулю, что он делает, только когда нервничает.

Мы поднялись на лифте. Олег открыл дверь, и я вошла. В квартире пахло борщом и свежей краской. Валентина Степановна вышла из кухни, вытирая руки о фартук.

— Анечка, доченька, как я рада! — она обняла меня. — Проходи, проходи, я обед приготовила.

Я сняла обувь, прошла в коридор. Дверь в детскую была приоткрыта. Я толкнула её и замерла.

Передо мной была комната, которую я не узнала. Стены были оклеены обоями. Ярко-жёлтыми, с огромными розовыми слонами, синими жирафами и разноцветными воздушными шарами. Шары были размером с тарелку, слоны улыбались, показывая белые зубы. На полу лежал ковёр в красную клетку. На окне висели шторы в зелёный горошек.

Я стояла и не могла дышать. Моя спокойная бежевая комната, моя гармония, мой труд трёх месяцев превратились в детский сад из девяностых.

— Ну как? — Валентина Степановна появилась за моей спиной. — Правда красиво? Я с Игорем два дня работали. Обои старые содрали, новые наклеили. Олег на работе был, мы его не отвлекали. Хотели сюрприз сделать.

Я обернулась к ней. Голос застрял в горле.

— Вы… содрали обои? — выдавила я.

— Ну конечно, — она улыбалась. — Те же скучные были. А эти весёлые, яркие. Ребёнку понравится. Я в магазине увидела, сразу поняла: то, что надо. И недорого, кстати. Игорь быстро наклеил, он мастер.

Я почувствовала, как внизу живота началось напряжение. Резкое, болезненное. Я схватилась за косяк.

— Аня! — Олег подбежал, подхватил меня под руку. — Что с тобой?

— Живот, — прошептала я. — Тянет.

Валентина Степановна побледнела.

— Это от радости, наверное, — сказала она неуверенно. — Сядь, Анечка, сядь.

— От радости?! — я не кричала, я шипела, потому что кричать не было сил. — Вы уничтожили детскую! Вы содрали обои, которые я выбирала три недели! Вы наклеили этот… этот цирк!

— Но это же красиво, — Валентина Степановна шагнула назад. — Детям нужны краски.

— Детям нужна спокойная обстановка! — я держалась за живот, и боль усиливалась. — Олег, скорая. Сейчас.

Олег схватил телефон, набрал, говорил быстро. Валентина Степановна стояла бледная, теребила фартук.

— Я хотела как лучше, — повторяла она. — Я думала, тебе понравится.

— Вы думали?! — я села на пол, потому что стоять стало невозможно. — Я вас просила не трогать детскую! Я говорила, что там всё готово!

— Но там же ничего не было, — она начала плакать. — Пустые стены, как в больнице.

Скорая приехала через десять минут. Меня положили на носилки, увезли обратно в больницу. Врач ругалась.

— Что случилось? — спросила она. — Я же говорила: никаких нервов.

— Свекровь, — ответила я и отвернулась к стене.

Олег приехал вечером. Сел рядом с кроватью, взял меня за руку.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не знал. Мама сказала, что хочет помочь с уборкой. Я не думал, что она в детскую полезет.

— Ты ей ключи дал, — ответила я. — Ты её пустил в наш дом.

— Она моя мать, — он сжал мою ладонь. — Я не мог отказать.

— Ты мог предупредить, — я высвободила руку. — Ты мог проконтролировать. Но ты был на работе, и она делала что хотела.

Олег опустил голову.

— Что теперь? — спросил он.

— Теперь я лежу здесь ещё неделю, — ответила я. — А ты поедешь домой и всё вернёшь, как было. Содрёшь эти обои, покрасишь стены, уберёшь ковёр и шторы. Сам или с Игорем, мне всё равно. Но когда я вернусь, детская должна быть такой, какой я её делала.

— Хорошо, — кивнул он. — Сделаю.

— И твоя мать уедет, — добавила я. — Сегодня.

Олег вздрогнул.

— Аня, она плачет, она не хотела…

— Мне всё равно, чего она хотела, — перебила я. — Она нарушила границы. Она сделала то, что я просила не делать. И я не хочу видеть её в нашей квартире, пока не рожу. Потом посмотрим.

Олег встал.

— Хорошо, — сказал он. — Я всё сделаю.

Он ушёл. Я осталась одна и заплакала. Не от боли, а от обиды. От того, что моё пространство, моя детская, моя подготовка к ребёнку были растоптаны с улыбкой и словами про лучшие намерения.

Валентина Степановна позвонила на следующий день.

— Анечка, прости меня, дурочку старую, — говорила она сквозь слёзы. — Я правда думала, что делаю хорошо. Я не хотела тебя расстраивать.

— Валентина Степановна, я просила не трогать детскую, — ответила я ровно. — Вы не послушали.

— Но мне казалось, что там не доделано, — всхлипывала она. — Я хотела помочь.

— Помогать нужно так, как просят, а не так, как вам кажется правильным, — сказала я. — Это была моя комната, моё решение. И вы его отменили.

Она плакала ещё минуту, потом положила трубку.

Олег работал три дня. Ободрал обои сам, шпаклевал, красил стены. Игорь помогал молча. Олег присылал фотографии: голые стены, загрунтованные стены, первый слой краски, второй. Ковёр и шторы увёз обратно в магазин.

Когда я вернулась домой через неделю, детская была почти такой, как прежде. Не идеальной — кое-где краска легла неровно, один угол чуть темнее — но моей. Бежевой, спокойной, правильной.

Олег встретил меня у дверей.

— Проверяй, — сказал он устало. — Если что не так, переделаю.

Я прошла в детскую, огляделась. Провела рукой по стене.

— Спасибо, — сказала я. — Ты молодец.

Мы обнялись. Олег прижал меня осторожно, боясь надавить на живот.

— Мама уехала, — сказал он. — Просила передать, что больше не будет без спроса.

— Посмотрим, — ответила я.

Валентина Степановна не приезжала до самых родов. Звонила раз в неделю, спрашивала, как здоровье, не настаивала на встречах. Когда я родила, Олег отвёз её в роддом. Она принесла огромный букет и плюшевого медведя.

— Он бежевый, — сказала она, протягивая игрушку. — Чтобы подходил к детской.

Я взяла медведя. Он действительно был нежного молочного цвета.

— Спасибо, — сказала я.

— Анечка, я поняла, — Валентина Степановна села на край кровати. — Я поняла, что перегнула. Олег мне объяснил. Прости меня, пожалуйста. Я больше не буду лезть без спроса.

Я посмотрела на неё. Она постарела за эти недели, глаза были грустные.

— Хорошо, — сказала я. — Но если ещё раз что-то переделаете в моём доме без разрешения, я не прощу.

— Не буду, — пообещала она. — Честное слово.

Сейчас дочке полгода. Валентина Степановна приезжает раз в неделю, всегда предупреждает, всегда спрашивает, можно ли. Детская так и осталась бежевой. Олег иногда шутит, что надо бы хоть одну яркую игрушку купить. Я покупаю, но только деревянные, пастельных тонов.