- Вот как я вам дорога, - плакала бабуля, - даже елочку на Новый год купить мне не можете

Новый год мы традиционно отмечаем у бабы Веры. Это прямо как закон подлости и гравитации вместе взятых: снег может не выпасть, президент может не попасть в телевизор, но к бабе Вере 31‑го числа приползут все – от младенцев до самых древних родственников.

Бабуля у нас строгая, я бы даже сказала, с годами вредная стала. Не то чтобы злая, нет – просто ворчливая, обидчивая и со своим представлением о правильной жизни, в котором мы все вечно «делаем не так». Порой и нам с мужем, и моей матери, и дядьке Славе очень хочется один раз отметить праздник тихо, своим кругом: в пижамах, с пледом, без политических споров и маминых салатов тазами. Но перечить бабушке никто не хочет.

Во‑первых, потому что она всё равно заставит чувствовать себя предателем: «Я вас растила, а вы меня одну на старости лет оставляете». Во‑вторых, потому что, как ни крути, ёлка у неё всегда особенная, и вот это ощущение из детства – хрусталь на столе, запах курицы из духовки и бабы Верин тонкий голос: «Не чавкай!» – оно всё равно греет.

Так что в том, что случилось в тот Новый год, я, честно говоря, не могу никого прямо вот жестоко винить. Мы все приложили руку. Но начало, конечно, положила её коронная фраза, которую мы слышим с ноября:

— Только живую ёлку мне, поняли? – грозно заявляет баба Вера каждый год, отрезая хлеб. – Вот эти ваши пластмассовые коряги – не ёлка. От них духа праздника нет. Мне запах нужен, чтоб смолой пахло.

Сколько раз мы сдались уже под этот напор? Сколько раз предлагали ей купить нормальную искусственную: «Баб, ну смотри, собрал-разобрал, и дело с концом. Никакой грязи, иголки не осыпаются, сэкономишь нервы и ковёр». Но бабушка каждый раз вздыхала, собирала в морщинки губы и закатывала глаза:

— Живую. Я что, не заслужила один раз в году настоящую ёлку?

И каждый раз кто‑то из родственников на себя эту миссию «добыть настоящую» и брал. То мы с мужем, то дядька Слава, то соседка какую‑нибудь палку притащит с рынка. В общем, коллективное безумие.

В тот год всё сложилось показательно. У каждого дома уже стояла своя пушистая красавица – у кого‑то просто живые ветки в вазе, у большинства – искусственные ёлочки из супермаркета. Мы радовались этому счастью тихо, потому что знали: у бабы Веры будет СВОЯ, главная. А вот про бабушкину ёлку в этом общем хороводе как-то… забыли.

Вспомнили мы об этом, как водится, в последний момент – 30 декабря. На семейном совете по телефону дядя Слава, который у нас вечно «у всех всё решает», гордо заявил:

— Не паникуйте, я всё взял на себя. Завтра с утра заеду на точку, выберу ей нормальную, не корягу. Привезу вечером уже к празднику. Этих ёлок везде полно, кто их вообще заранее покупает?

Бабулька при этом театрально вздохнула:

— Вот как я вам дорога. Елочку, и то купить не можете… А я, между прочим, пироги для вас стряпаю, яйца на салат варю, мясо замариновала.

— Мам, не нагнетай, – Слава улыбнулся в трубку, хотя мы его не видели, но я зуб даю, он сделал именно это фирменное «успокою любую бабу» лицо. – Завтра ты точно будешь с ёлкой. К вечеру привезу, слово даю.

Надо было нам не слушать дядю Славу, а купить эту злосчастную ёлку самим. Каждый про себя так потом думал, конечно. Но тогда все дружно решили: «Ну раз обещал, чего дергаться, у всех дела».

31‑го мы по традиции с утра начали стекаться к бабе Вере. Она живёт в старой трёшке, где, кажется, даже воздух хранит запах советских мандаринов и оливье. Мы с мужем первые приехали, стали помогать: кто картошку чистит, кто стол накрывает, кто хрусталь из серванта достаёт и до блеска натирает. Моя мать уже стояла у плиты, помешивая огромную кастрюлю супа «на первый», хотя за двадцать лет я не помню ни одного, чтобы кто‑то его съел.

Ёлки в углу, как вы поняли, не было. Баба Вера время от времени смотрела в тот пустой угол и демонстративно вздыхала так, что шторы трепетали.

— Вот как я вам дорога… – повторяла она с интервалами в полчаса. – Раньше отец ваш с завода сам приносил. А сейчас у меня трое взрослых детей, пятеро внуков, а ёлочки, и то, купить некому.

Мы уныло переглядывались. Моя мать пыталась переключить её внимание:

— Мам, смотри, какой салат красивый получился. И пироги твои – загляденье.

— Пироги… – фыркнула баба Вера. – Без ёлки это не Новый год, а так, посиделки. На поминки похоже.

К пяти вечера собрались почти все. Тарелки с селёдкой под шубой, курица в духовке, торт стоит, дети носятся по квартире. Не хватает только дяди Славы с его обещанной ёлкой. Он всё ещё был «на работе, вот-вот выезжаю».

К восьми часам мы уже перестали делать вид, что верим в чудо. Баба Вера с каждой минутой становилась всё более колючей:

— Вы меня просто ненавидите, – заявила она, перестав протирать бокалы и селфие. – Нечего, конечно, меня в старости радовать. Без ёлки как‑нибудь помру.

Мы продолжали накрывать на стол и одновременно морально молились: «Слава, ну выйди уже герой из тумана, ты же обещал!». Дети между тем пытались сами из стула и пледа соорудить что‑то похожее на ель, но баба Вера на это только махнула рукой:

— Это не ёлка, это издевательство.

В десять вечера дверь наконец хлопнула, и появился дядя Слава. Вид у него был такой, будто он едет с похорон: верхняя пуговица на пальто не застёгнута, шарф набекрень, глаза виноватые. Самое главное – руки пустые.

— Ну? – баба Вера вскочила. – Где?

– Мам, – вздохнул он, – всё. Нет уже. Обошёл три рынка, все точки – одни голые палки или вообще ничего. Люди уже по домам, продавцы разошлись. Я поздно выехал…

Бабуля выдала такой монолог, что даже я, её внучка, чуть под стол не нырнула:

— А я ж предупреждала! А вы – завтра, завтра! Вы что, маленькие дети? Вы думали, ёлки вечные, будут вас ждать? Я вам не нужна, вот и всё. Пирог вам подавай, а у меня тут хоть трава не расти!

Мы пытались её успокоить: мол, ну давай без ёлки, у всех дома свои, главное – мы вместе, а мишуру сейчас в угол повесим, будет как лес. Но она уже вошла в раж: то хмурилась и молчала, сжимая губы, то вдруг начинала всхлипывать:

— Я, значит, тут с утра у плиты, ноги гудят, сердце колет, а вам даже палку зелёную принести тяжело…

Ситуация, мягко говоря, была напряжённой. Я видела, как муж нервно крошит хлеб до состояния крошек, а у детей глаза становятся круглыми – они не понимали, почему из‑за какой-то ёлки все ходят, как на экзамен.

Тут мой муж, глядя на всё это действо, шепнул мне:

— Я, пожалуй, пойду прогуляюсь по соседям. Может, у кого‑то запасная ёлка валяется или хотя бы ветки. Я так это не выдержу.

Он схватил бутылку шампанского «на обмен», натянул куртку и исчез в подъезде. Баба Вера особо не отреагировала – ей сейчас было не до него, она продолжала избранным курсом двигаться в сторону мелодрамы.

Минут через двадцать муж позвонил мне:

— Половины соседей нет – по гостям разъехались. Кто дома – у тех ёлка одна, гордо украшенная, запасных нет. Никто не хочет свою разбирать. Говорят, сочувствуют, но помочь ничем не могут.

Я тяжело вздохнула в трубку:

— Ладно, возвращайся. Похоже, это будет самый грустный и нервный Новый год в нашей жизни. Может, хоть это бабушку убедит в следующем году на искусственную согласиться.

Вешаю трубку, а сама боковым зрением вижу, как баба Вера сидит на краю стула и украдкой вытирает глаза краешком фартука. И тут мне реально стало её жалко. Да, она вредная, да, сама нас доводит, но Новый год без ёлки для неё – как день рождения без торта. Символически больно.

Муж вернулся минут через десять. И – о чудо! – не с пустыми руками. Вместе с ним в дверях появилась… высокая зелёная пальма в огромном пластиковом горшке.

— Сосед напротив сжалился, – ухмыльнулся муж. – Сказал, что у него и так три комнатных растения, одной пальмой меньше – не заметит. За шампанское отдал. Говорит: «Пусть у вашей бабушки будет хоть какая‑то зелень».

Мы в прихожей по очереди ржали, как кони. Не ёлка, конечно, африканская гостья, но хоть что‑то. Сосед даже попытался её нарядить – на одном листе висела какая‑то ленточка.

Мы дружно внесли пальму в зал и поставили на почётное место в том самом злополучном углу. Дети сразу оживились:

— О, ёлка наоборот!

— Это пальма, – поправил кто‑то из взрослых, но ребятишкам было всё равно. Они тут же принялись вешать на неё игрушки, мишуру, даже пару конфет на нитках. Моя мать для полноты картины положила рядом с «ёлкой» несколько бананов: мол, антураж должен быть.

Смотрелось это настолько абсурдно, что мы не могли не смеяться. Африканская красотка с советскими стеклянными шарами и дождиком выглядела как арт-объект: «Новый год где‑то под Каиром».

Всем понемногу стало веселее. Кроме бабы Веры. Она, конечно, краем губ еле заметно дёрнула вверх, когда дети начали водить хоровод вокруг пальмы, напевая что‑то своё невнятное. Но вслух сказала:

— Это не ёлка. Это… травка.

Я включила на телефоне какую‑то африканскую мелодию – нашла за минуту в поиске «африканский новогодний плейлист», и дети стали скакать вокруг пальмы, как маленькие шаманы. В этот момент я заметила, что бабушка всё чаще прикрывает рот ладонью, чтобы скрыть улыбку. И тут меня осенило: она же не такая непробиваемая, как делает вид. Её просто надо… выбить из роли «страдающей жертвы обстоятельств».

Я поймала деда Колю – бабы Вериного мужа, который, как всегда, тихо сидел за столом, ковырял вилкой оливье и старался ни с кем не вступать в спор.

— Дед, пошли со мной на минутку, – шепнула я ему на ухо.

— Мне и тут хорошо, – замялся он. – Ты чего опять придумала?

— Терпи, дед, – твёрдо заявила я, – иначе нам всем сегодня несдобровать. Бабку надо спасать.

Затащила его в соседнюю комнату, закрыла дверь. Он, конечно, ворчал:

— Опять твои штучки… Я старый уже для ваших игр.

А я уже доставала из сумочки косметичку. В планах у меня давно, честно говоря, был один номер, но я всё никак не решалась. И тут звёзды сошлись.

— Так, – говорю, – сейчас сделаем из тебя африканского принца. У нас же пальма, нужен король джунглей.

— Ты что, с ума сошла? – дед вытянулся. – Я и так чуть не умер сегодня без ёлки, а ты меня красить собралась?

— Терпи, дед, – повторила я свою мантру. – От тебя зависит наш праздник. Только умоляю: в зеркало не смотри. Потом, когда всё закончится.

Я сначала намазала ему лицо тональным кремом – благо, свой был чуть темнее его кожи. Подготовила основу, так сказать. Он морщился, но терпел. Потом на каплю воды развела свою чёрную тушь, до состояния такой густой кашицы, и этой художественной смесью аккуратно замазала деду лоб, щёки, подбородок. Получился вполне себе ровный шоколадный оттенок.

– Ты вообще понимаешь, что делаешь со стариком? – бормотал он, пока я колдовала. – В мои годы на войне такого не вытворяли…

– Дедушка, ты герой, – шепнула я. – За это тебя все ещё больше уважать будут. Только молчи и голову не крути!

Чтобы довести образ до совершенства, я повязала ему яркий платок на голову, нашла в шкафу бабы Веры какую‑то пёструю рубашку, накинула сверху. Вышел такой колоритный «гость из жарких стран».

Я вывела его за руку в зал, где дети уже устали прыгать и собирались было разбредаться по углам. Включила погромче ту самую африканскую мелодию. И торжественно объявила:

— Встречайте! К нам в гости на Новый год прилетел настоящий африканский дед Мороз!

Когда баба Вера увидела своего Кольку, своего обычного тихого муженька, с мордой цвета тёмного шоколада, в пёстрой рубахе, с повязанным платком, она сперва просто застыла. Потом на секунду сделала круглые глаза. А потом из неё вырвался такой хохот, которого я за все свои годы ещё ни разу не слышала.

Она смеялась до слёз. Реально, булькала, хваталась за живот, откидывалась на спинку стула. Мы все за ней – зал под пальмой плавно превратился в африканско‑советский комедийный клуб. Дети визжали от восторга, дед, сперва смущённый, вдруг вошёл во вкус и стал скакать под музыку вокруг пальмы, размахивая руками и изо всех сил изображая «танец племени».

— Остановите его, – хохотала баба Вера, вытирая слёзы. – Сейчас пол сломает!

Каждый раз, когда она переводила взгляд на нашего «чернокожего красавца», новый приступ смеха накрывал её с головой.

Праздник моментально поменял полярность. Если ещё полчаса назад мы ходили по квартире, как по минному полю, опасаясь любого слова, то теперь всё как‑то само собой разрядилось. Шутки, смех, детский хоровод вокруг пальмы, дед, который уже просил его перекрасить обратно, но тайком подпрыгивал в такт.

Ближе к ночи баба Вера, держась рукой за живот, сквозь смех выдала:

— Из‑за ваших выходок у меня всё болит. Нельзя же пожилому человеку столько хохотать! Убьёте раньше времени!

Но лицо у неё было таким светлым, что эти слова уже звучали совсем иначе. Не как «вы меня в гроб загоните», а как «чёрт с вами, хорошо, что вы у меня есть».

Это, правда, оказался один из самых весёлых и незабываемых Новых годов в моей жизни. Никакая идеальная живая ёлка из леса не смогла бы заменить ту африканскую пальму в окружении советских игрушек и дедушку в неожиданной «афро»‑версии.

А когда через несколько дней мы обсуждали в чате, что дарить бабе Вере на следующий год, она, не моргнув, написала:

— Можете мне вашу пластмассовую ёлку привезти. А то мало ли, пальма у соседа кончится.