Всей семьёй отмечали развод сына. Наконец-то у него открылись глаза!

 

Мы с мужем Ромку растили как нормального парня. Не баловали сверх меры, но и в строгости не держали. Обычная семья. Дочка Лада на четыре года младше Ромы.

Дети росли дружные, мы радовались. Рома спортом занимался, потом институт закончил, на работу устроился — менеджером в строительную фирму. Зарплата приличная, квартиру мы ему помогли купить однокомнатную в ипотеку. Всё шло хорошо. Всё было нормально.

А потом появилась Света.

Рома привёл её знакомиться в ноябре, аккурат перед его двадцатишестилетием. Я готовилась: напекла пирогов, салаты сделала, скатерть новую постелила. Волновалась, конечно. Какая мать не волнуется, когда сын говорит: «Мам, я девушку приведу, серьёзно всё»?

Дверь открылась, и я увидела Свету.

Знаете, я не злая женщина. Я не из тех свекровей, которым ни одна невестка не угодит. Я заранее настроилась любить эту девочку, кем бы она ни была. Но Света…

Она зашла и даже не поздоровалась первой. Рома её подтолкнул легонько: «Свет, это мама». Она посмотрела на меня так, будто я ей предложила что-то неприличное, и процедила: «Здрасьте». Без улыбки, без тепла — как в регистратуре поликлиники.

Ладно, подумала я. Может, стесняется. Бывает. Но за столом стало ясно, что дело не в стеснении. Света не стеснялась ничего и никого. Она ковыряла мой пирог вилкой, морщилась и отодвигала тарелку. Когда Виктор спросил, чем она занимается, Света ответила, что «пока в поиске себя». Ей было двадцать четыре. Лада потом шепнула мне на кухне:

— Мам, она серьёзно? «В поиске себя»? Она что, в лесу заблудилась?

— Ладочка, не надо. Может, человек ещё не определился.

— Мам, ты видела, как она на наш дом посмотрела? Как будто в сарай зашла.

Я видела. Но промолчала. Потому что Рома сидел рядом со Светой и смотрел на неё с таким обожанием, с каким, пожалуй, даже на меня в детстве не смотрел. Подкладывал ей еду, поправлял волосы, заглядывал в глаза. А Света принимала это как должное — даже не поворачивая головы.

Красотой она, надо сказать, не блистала. Я не со зла говорю — просто объективно. Обычная, даже простоватая. Но при этом держалась так, будто она королева, а мы все — прислуга, которой случайно позволили сесть за один стол. Откуда эта заносчивость бралась — загадка.

Через три месяца они расписались. Свадьба была скромная, в кафе на двадцать человек. Со стороны Светы приехала только мать — усталая тихая женщина, которая весь вечер сидела в углу. Мне стало её жалко.

А дальше началось.

Я позвонила Роме и предложила приехать на Ладин день рождения. Он замялся, помолчал и сказал: «Мам, Света не хочет. Ей у вас некомфортно». Некомфортно. У нас. Где мы её встречали как родную.

Я попыталась поговорить с сыном. Один раз, очень аккуратно, сказала:

— Ромочка, может, Свете попробовать работу найти? Тебе одному тяжело, ипотека же...

Он вспыхнул мгновенно. Как спичка. Голос стал чужим, жёстким:

— Мам, не лезь. Это наша жизнь. Света устроится, когда будет готова. Ты вообще не понимаешь, какой она человек.

— Сынок, я просто хочу, чтобы тебе было хорошо...

— Мне хорошо! Мне впервые в жизни хорошо! Если бы вы все не пытались её поддеть на каждом шагу, вообще было бы отлично!

Поддеть. На каждом шагу. Мы? Которые слова поперёк не сказали. Которые проглотили и её хамство, и её презрение, и её равнодушные глаза.

Я после того разговора проплакала весь вечер. Виктор ходил по кухне мрачный, стучал ложкой по столу и повторял: «Приворожила она его, не иначе». Лада злилась открыто, говорила, что Рома — тряпка, что Света его использует. Я их обоих просила молчать. Надеялась: пройдёт. Перерастёт. Он же умный мальчик, он сам разберётся.

Не прошло.

Рома перестал звонить. Перестал приезжать. На мои сообщения отвечал односложно: «Нормально. Занят. Потом». Этого «потом» не наступало никогда. На Новый год мы его ждали — он не пришёл. На день рождения отца — не пришёл. Я узнавала о его жизни через общих знакомых, как о чужом человеке.

Пять лет. Пять лет тишины.

За эти годы я научилась не плакать при Викторе — он переживал не меньше, просто молча. У него давление стало скакать, сердце прихватывало. Лада вышла замуж за хорошего парня, родила нам внучку Варю. Жизнь шла. Но в ней была дыра размером с Рому, и я каждый день в неё проваливалась.

Иногда я представляла, что происходит у них дома. Через знакомых доходили обрывки: Света так и не работала, Рома впахивал на двух работах, она закатывала истерики на ровном месте, несколько раз уезжала к матери, потом возвращалась. Он бегал за ней, уговаривал, задабривал.

Я слушала это и не могла понять: неужели это мой Рома? Мой мальчик, который в детстве защищал дворовых кошек и делал Ладке кораблики из газет?

А потом, в обычный вторник, в марте, у меня зазвонил телефон. Номер Ромы. Я чуть трубку не выронила.

— Мам... Привет. Это я.

Голос был тихий, незнакомый какой-то. Взрослый. Уставший.

— Ромочка... Сынок... Что случилось?

— Я подал на развод. Мам, я ухожу от Светы. Ушёл уже, вчера.

Я молчала. Стояла посреди кухни, держалась за край стола и молчала, потому что боялась сказать что-нибудь не то. Боялась спугнуть.

— Мам, ты здесь?

— Здесь, сыночек. Я здесь. Приезжай домой.

Он приехал в тот же вечер. Похудевший, с тёмными кругами под глазами, с седыми висками в тридцать один год. Виктор открыл ему дверь и обнял молча — долго, крепко, как маленького. Лада примчалась через час с Варей на руках. Мы сидели за тем же столом, за которым когда-то сидела Света, и Рома рассказывал.

Он говорил, что однажды вернулся с работы раньше обычного. Света не ждала его и не играла роль. Лежала на диване, листала телефон, вокруг — бардак, грязная посуда, пустые коробки от доставки. Он посмотрел на всё это и вдруг увидел свою жизнь со стороны. Как в кино, когда камера отъезжает и ты видишь всю картину целиком.

«Я понял, что пять лет живу не своей жизнью, — сказал он. — Что у меня нет друзей, нет семьи, нет сбережений. Что я прихожу домой и боюсь. Боюсь, что опять будет крик, претензии, слёзы. Что я опять виноват неизвестно в чём. И я подумал: а если так ещё десять лет? Двадцать? Я же просто исчезну».

Он не исчез. Он вернулся.

Развод прошёл быстро. Света, к нашему удивлению, не сопротивлялась — видимо, без Роминого обожания ей стало неинтересно. Когда Света съезжала, она забрала из квартиры всё, что смогла, хотя сама не купила в тот дом даже чашки. Рома только рукой махнул, пусть хоть так. 

А в мае, когда пришло свидетельство о расторжении брака, Лада сказала: «Надо отметить». И мы отметили. Собрались все: мы с Виктором, Лада с мужем и Варей, Рома. Я снова напекла пирогов, снова постелила скатерть. Виктор достал бутылку, которую хранил для особого случая.

Мы смеялись в тот вечер. Господи, как мы смеялись. Лада произнесла тост: «За то, чтобы наваждения заканчивались, а семья оставалась». И мы чокнулись так звонко, как на свадьбе не чокались.

Его свадьбу мы так радостно не отмечали, как отметили развод. И я не стыжусь этих слов. Потому что свадьба забрала у меня сына, а развод — вернул.