Всю жизнь проигрывала папиной второй дочери и долго не могла понять почему

Мне было шесть лет, когда я впервые поняла, что у моего папы есть другая дочь. Не то чтобы это было тайной — просто до определённого возраста я не придавала значения фотографии незнакомой девочки-подростка на папином столе. А потом мама объяснила. Спокойно, без драмы, как объясняют детям про дождь или смену времён года.

— Это Настя, папина дочка от первого брака. Она старше тебя на шесть лет. Папа с её мамой развёлся, когда Настя была маленькая, а потом женился на мне, и родилась ты.

Я кивнула. Мне было шесть, и я не понимала, что эта фотография станет символом моей вечной обиды.

Первый раз я по-настоящему почувствовала несправедливость в десять лет. Папа купил Насте мобильный телефон — настоящий, дорогой, с камерой и цветным экраном. Мне тоже купил, но мой стоил раз в пять дешевле. Я это знала, потому что видела такие же модели на витрине в магазине электроники.

— Пап, а почему у Насти телефон лучше?

— Она старше. Ей нужнее.

— Но мне тоже хочется такой!

— Марина, не капризничай. У тебя есть телефон, звони и радуйся.

Мама вечером подняла этот разговор. Я слышала из своей комнаты, хотя дверь была закрыта.

— Ты мог бы купить им одинаковые. Или хотя бы не настолько разные. Ребёнок же видит, сравнивает.

— Я Настю вижу раз в месяц, если повезёт. Они переехали за город, туда ехать полтора часа в одну сторону. Я не могу быть рядом с ней каждый день, так хоть так компенсирую.

— А с Мариной ты каждый день рядом — и что? Ты с ней хоть раз за эту неделю поговорил нормально?

Повисла тишина. Потом зашуршала газета. Разговор, видимо, закончился.

И это было самое обидное. Папа всегда говорил, что главное его преимущество передо мной — присутствие. Он приходил с работы, ужинал, садился в кресло с газетой или включал телевизор. И так каждый вечер. Ни разу за всё моё детство он не предложил погулять, сходить в парк, покататься на велосипедах. Я подходила к нему, а он говорил:

Новости никогда не заканчивались. После новостей шёл какой-нибудь фильм, потом другой, потом он засыпал в кресле, и мама будила его, чтобы он перешёл в кровать.

Летом перед пятым классом Настя поехала в лагерь на Чёрное море. Путёвку оплатил папа. Я спросила маму, почему мы никогда не ездим на море.

— Потому что бюджет не резиновый, — сказала мама устало.

Я набралась смелости и подошла к отцу.

— Пап, а можно мне тоже на море? Хотя бы раз.

— Марина, ты же понимаешь, что Настя живёт без отца. Мне нужно ей помогать. Вырастешь — сама поедешь куда захочешь.

Он посмотрел на меня с удивлением, даже обидой.

— Что за глупости? Я же здесь, рядом.

Рядом. В трёх метрах от меня, за стеной газетных страниц. Физически — да, в одной квартире. Но я не помню ни одного вечера, когда мы разговаривали больше пяти минут подряд. Ни одной совместной прогулки. Ни одной поездки вдвоём.

Мне было четырнадцать, когда мама Насти вышла замуж. Её новый муж оказался человеком обеспеченным — у них появилась хорошая машина, они переехали в большой дом, Настя стала ездить отдыхать с отчимом и его семьёй. Я наивно подумала, что теперь папа перестанет компенсировать свою вину деньгами. Настя была пристроена, у неё был новый отец, который реально проводил с ней время.

Ничего не изменилось. Папа по-прежнему отправлял ей деньги, покупал подарки на день рождения, которые стоили вдвое-втрое дороже моих.

— Это моя дочь, — отрезал отец. — Я обязан.

— А Марина — не твоя дочь?

— Марина ни в чём не нуждается. У неё всё есть.

У меня действительно всё было. Крыша, еда, дешёвый телефон и отец-призрак в кресле у телевизора. Полный комплект.

Я окончила школу, поступила в институт в другом городе и уехала. Честно — с облегчением. Мне казалось, что расстояние поможет. Что папа, может быть, начнёт звонить, интересоваться, скучать. Как он, по его словам, скучал по Насте все эти годы.

Настя к тому времени уже окончила университет, работала, жила отдельно — тоже не с отцом. Мы обе стали взрослыми, обе жили своей жизнью. Но папа звонил ей чаще. Я знала это, потому что мама проговорилась.

Я набрала его номер в тот же вечер.

— Пап, привет. Как дела?

— Нормально. Ты как?

— Хорошо. Сессию сдала. Хотела рассказать.

— Молодец. Ну ладно, я тут занят немного.

Разговор длился полторы минуты. Я засекла.

Через неделю я случайно услышала, как он говорил с Настей по громкой связи, когда приезжала к родителям на выходные. Они болтали минут двадцать — про её работу, про какой-то сериал, про погоду. Он смеялся. Я не помню, когда в последний раз слышала, чтобы отец смеялся в разговоре со мной.

Я зашла на кухню, когда он положил трубку.

— С Настей говорил?

— Да, позвонила вот.

— Ты с ней полчаса разговаривал. Со мной — полторы минуты.

— Марина, ты что, ревнуешь?

— Я не ревную. Я просто хочу понять. Всю жизнь ты давал ей больше денег, потому что «она живёт без отца». Ты давал ей больше внимания, потому что «чувствуешь вину». Но я тоже росла без отца, пап. Ты был в соседней комнате, но тебя не было.

Он молчал. Газеты перед ним не было — он давно перешёл на планшет, но привычка молчать в ответ на неудобные слова осталась.

— Я виноват перед ней, — сказал он наконец тихо.

— А передо мной?

Он не ответил.

Я уехала в тот же день, хотя планировала остаться до воскресенья. Мама звонила, просила не обижаться, говорила, что «папа такой человек, он не умеет выражать чувства». Но дело не в чувствах. Дело в выборе. Каждый день, каждый подарок, каждый звонок — это выбор. И папа раз за разом выбирал не меня.

Сейчас мне двадцать пять. С Настей мы общаемся нормально, без вражды — она, в общем-то, ни в чём не виновата. Она не просила этих подарков и не знала, что я на море не была ни разу до двадцати лет, пока сама не заработала на поездку.

Папа по-прежнему звонит ей чаще. А я перестала считать минуты.