«Вы ей зубы вставили, а у меня крыша течет!» — кричала мама, тыча пальцем в абсолютно сухой потолок

Странности начались еще на банкете. Я помню этот момент: мы с Кириллом принимаем подарки. Свекровь, Ольга Николаевна, тихонько сует нам конверт и говорит: «Дети, тут немного, на путешествие». А моя мама, Галина Викторовна, следит за этим взглядом коршуна. 

Когда подходит ее очередь, она громко, на весь зал, объявляет сумму своего подарка, добавляя: «Чтобы вы знали, кто вас любит больше всех!». Тогда мы посмеялись. Нервы, свадьба, бывает. Но мы не знали, что это был первый выстрел в затяжной войне под названием «Чья мама дороже».

Галина Викторовна — женщина властная, привыкшая быть центром вселенной. Ольга Николаевна — тихая интеллигентка, бывший библиотекарь. Казалось бы, делить им нечего. 

Мы с Кириллом живем отдельно, работаем, ни у кого на шее не сидим. Но моя мама почему-то решила, что семейный бюджет — это табло со счетом, где она должна всегда выигрывать у сватьи.

Если мы ехали в гости к свекрови и покупали торт, мама тут же звонила:

— А ко мне когда? Я тоже сладкое люблю. И не какой-нибудь вафельный, а «Прагу» хочу.

Если Кирилл помогал своей матери настроить телефон, моя мама тут же «ломала» свой ноутбук, телевизор и микроволновку одновременно, требуя немедленного присутствия зятя. Но настоящий апокалипсис случился месяц назад.

У Ольги Николаевны начались серьезные проблемы с зубами. Старые мосты развалились, десны воспалились. Она терпела до последнего, ела кашки, пока Кирилл случайно не заметил, что мать морщится от глотка чая.

— Мам, мы оплатим, — твердо сказал Кирилл.

— Ой, сынок, да зачем... Я в государственную пойду, там очередь... — начала отнекиваться свекровь.

— Никаких очередей. Это здоровье. Мы справимся.

Мы с мужем сняли деньги с накопительного счета, который держали на новую машину. Решили: железо подождет, а зубы — это качество жизни. Мы оплатили лечение, Ольга Николаевна плакала от благодарности, мы были рады, что помогли.

Мы не собирались афишировать эту трату. Но мир тесен, а моя мама — лучший сыщик в районе. Она узнала. То ли общая знакомая проболталась, то ли я сама где-то обмолвилась, что мы отложили покупку машины.

Звонок раздался в пятницу вечером.

— Юля, нам надо серьезно поговорить, — голос мамы был ледяным. — Приезжайте завтра на дачу. Срочно. Случилась беда.

Мы перепугались. Думали, со здоровьем что-то. В субботу утром мы уже мчались по трассе.

Мама встретила нас на крыльце своего дачного домика. Выглядела она вполне здоровой, но лицо выражало скорбь всего еврейского народа.

Мама театрально вздохнула и указала рукой на дом.

— Дом рушится. Крыша течет. Веранда гниет. Жить невозможно. Я здесь как сирота казанская, мокну и мерзну.

Я посмотрела на дом. Крепкий кирпичный домик, крытый шифером. Мы были здесь неделю назад, жарили шашлыки. Ничего не текло.

— Мам, где течет? Дождя не было три дня.

— В душе течет! — отрезала она. — Я чувствую сырость! В общем, так. Я узнала, что вы Ольге Николаевне зубы новые вставили.

Мы с Кириллом переглянулись.

— Ну, вставили, — осторожно сказал муж. — Это была необходимость. Она есть не могла.

— А я жить не могу! — взвизгнула мама. — Значит, на зубы сватье у вас деньги есть. А на родную мать, которая вас вырастила, ночей не спала, у вас денег нет? Я, значит, должна в развалюхе жить?

— Мама, это не развалюха, — я пыталась сохранять спокойствие. — У тебя отличная дача. Мы крышу перекрывали пять лет назад.

— Шифером! — презрительно фыркнула она. — А я хочу металлочерепицу! Как у Петровых! Красную! И веранду хочу застекленную, с панорамными окнами. И сайдингом обшить весь дом. Я посчитала, мастера вызывала. Тришка тысяч надо.

— Ну а что? Я все-таки твоя мать, Юля. Или я для тебя второй сорт?

Я стояла и не верила своим ушам.

— Мама, ты сравниваешь лечение, операцию, с заменой нормальной крыши на металлочерепицу «для красоты»?

— Зубы — это тоже для красоты! — безапелляционно заявила она. — Могла бы и со съемной челюстью походить, чай не молодуха, женихов не искать. А дача — это недвижимость! Это наследство ваше, между прочим! Я для вас стараюсь!

Кирилл, который обычно очень сдержан с тещей, начал краснеть.

— Галина Викторовна, у нас нет сейчас трехсот тысяч. Мы отдали все накопления за лечение мамы. Мы пустые.

— Кредит возьмите! — не моргнув глазом, предложила мама. — Сейчас всем дают. Вы молодые, заработаете. А мне обидно! Получается, Ольгу вы любите, заботитесь, в рот ей заглядываете в прямом смысле. А я? Я должна завидовать? Петровы вон крышу сделали, ходят гоголем. А я как нищая! Стыдно перед соседями! Сказать, что зять у меня жмот, а дочь — неблагодарная?

— Мама, прекрати, — мой голос задрожал. — Ты сейчас торгуешься нашей любовью.

— Я восстанавливаю справедливость! — она топнула ногой. — Если вы сейчас же не пообещаете мне ремонт, я... я заболею! Вот тогда побегаете! У меня сердце слабое, мне волноваться нельзя. А я волнуюсь из-за вашей несправедливости!

— Кирилл, пойди посмотри крышу, — попросила я мужа.

Он взял лестницу, полез на чердак. Спустился через пять минут, весь в паутине.

— Юль, там сухо, как в Сахаре. Стропила целые, шифер лежит плотно. Никаких протечек. Это блажь.

Я села рядом с мамой.

— Мама, крыша в порядке. Мы не будем делать ремонт.

Она открыла один глаз. — Что?

— Мы не будем брать кредит, чтобы ты утерла нос Петровым. Мы помогли Ольге Николаевне, потому что у нее была боль. У тебя боли нет. У тебя есть зависть.

— Ты... ты смеешь мне такое говорить? — она начала задыхаться уже по-настоящему, от возмущения. — Я тебя родила! Я тебя выучила!

— И я тебе благодарна. Мы помогаем тебе каждый месяц. Мы возим продукты, оплачиваем коммуналку, покупаем лекарства. Но мы не будем участвовать в твоем соревновании «кто больше выдоит с детей».

— Ах так?! — мама вскочила, мгновенно исцелившись от сердечного приступа. — Тогда вон отсюда! Не нужны мне ваши подачки! И на дачу не приезжайте! И ягоды мои не ешьте! Пусть сгниют! Езжайте к своей беззубой, с ней и живите!

— Прости, — сказала я тихо. — Она просто... такая.

— Я знаю, — Кирилл сжал мою руку. — Не переживай. Она остынет. Но ремонт мы делать не будем. Это дело принципа.

Мама не звонила неделю. Она ждала, что мы приползем с извинениями и бригадой строителей. Но мы не приползли. Потом начали звонить родственники. Тетя Люба, мамина сестра, кричала мне в трубку:

— Юлька, как тебе не стыдно! Мать живет в хибаре, крыша на голову падает, а вы жируете! Она плачет каждый день!

— Тетя Люба, приезжай и посмотри на эту «хибару», — устало ответила я. — Там дом лучше, чем у тебя квартира.

Через две недели мама позвонила сама. Тон был обиженный, но уже не воинственный.

— У меня давление скачет, — сообщила она. — Лекарства закончились.

— Я закажу доставку, мам.

— Не надо доставку. Сами привезите. И... картошки купите. Тяжело мне.

Мы приехали. Привезли лекарства и еду. Мама встретила нас сухо, поджав губы. Про крышу не вспоминала, но всем своим видом показывала: она жертва произвола. Мы пили чай.

— Жует, Галина Викторовна, — спокойно ответил Кирилл. — И вам привет передавала. И баночку варенья.

Мама фыркнула, но варенье взяла. Я смотрела на нее и понимала: это никогда не кончится. Она всегда будет считать, деньги, потраченные не на нее — это украденные у нее деньги. Она всегда будет ревновать. Но я также поняла, что выросла. Я впервые сказала «нет» и не умерла от чувства вины.

— Мам, — сказала я, допивая чай. — Мы тебя любим. Но давай договоримся: в чужой кошелек не заглядывать. Даже если это кошелек твоей дочери.

Она промолчала. Только громко звякнула ложечкой. А вчера я узнала, что она заказала себе новые шторы. Дорогие, бархатные. На свою пенсию. Видимо, решила начать локальный ремонт своими силами, чтобы доказать нам, что она «не хуже». 

Ну и слава богу. Пусть лучше шторы, чем кредиты и скандалы. Главное, что крыша на месте. И у дома, и, надеюсь, у нас всех.