Я, бывший муж и бабушка отказались оплачивать хотелки совершеннолетней дочери

Марьяна закончила школу и объявила, что никуда поступать не будет.

— Не могу определиться, мам. Не понимаю, кем хочу быть. Пойду не туда, время зря потрачу. Лучше подожду, подумаю.

Я не стала давить. В этом есть резон — лучше год-два подумать, чем вслепую ткнуть в первый попавшийся вуз, отучиться и всю жизнь работать не пойми кем. Я сказала — хорошо, подождём, определишься, тогда и поступишь. Я взрослая, я понимаю, что спешка тут ни к чему.

И, естественно, я предположила, что раз дочь не учится, то эти год-два она пойдёт работать. Логично же — восемнадцать лет, не ребёнок, образования пока нет, учёбы тоже нет. Чем заниматься, если не работой? Хоть опыта наберётся, хоть деньги свои появятся, хоть поймёт, как оно — самой зарабатывать. Да и будет реальная возможность посмотреть, какая сфера придётся ей по душе.

Когда я заговорила про работу, она возмутилась:

— Ты меня на работу гонишь?! Куда я в восемнадцать лет без образования, без опыта устроюсь?! Меня никуда не возьмут!

— Возьмут, — говорю. — На начальные позиции берут без опыта. Курьером можно, промоутером, в кафе официанткой, уборщицей в конце концов. Начни с простого, осмотрись.

Марьяна посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Курьером? Уборщицей? Ты серьёзно?! Это же унизительно! Я что, для этого школу заканчивала? Это ниже моего достоинства!

Ниже достоинства. У девочки восемнадцати лет, которая в жизни ни рубля не заработала, оказалось высокое достоинство, несовместимое с честным трудом.

— Дело хозяйское. Не хочешь работать — не работай. Твоё право.

Марьяна обрадовалась, решила, что отстояла свою позицию. А я добавила:

— Только учти. Угол твой при тебе, живи. Холодильник открыт, еда есть, замок на него я не вешаю. Но деньги на личные нужды — на телефон, на одежду, на развлечения, на твои гуляния — я тебе больше давать не буду. Не хочешь зарабатывать сама — значит, и тратить нечего.

Вот тут Марьяна возмутилась по-настоящему.

Потому что в её голове было нарисовано совсем другое. Она себе расписала прекрасные два года: спать до обеда, сколько влезет, гулять с друзьями, встречаться, развлекаться, путешествовать. И всё это, разумеется, за мой счёт. Два года беззаботной жизни на маминой шее под предлогом «определяюсь с профессией». А тут такой облом — мама кормить кормит, а на развлечения не даёт.

— Я обеспечиваю, хотя тебе уже восемнадцать и я тебе по сути больше ничего не должна. Крыша, еда — всё есть. А развлечения и наряды для взрослого человека, который решил не учиться и не работать, — это уже не обязанность, а твоя забота.

Не вышло у неё разжалобить меня. И Марьяна пошла по второму кругу — к отцу.

Мы с её отцом в разводе десять лет. Отношения нормальные, он дочь не бросал, участвовал. И Марьяна, обиженная на меня, поехала к нему жаловаться — мол, мать злая, денег не даёт, выживает.

— Марьяна, — сказал он ей, — учёбу я бы оплатил. Полностью. И на время учёбы содержал бы, как положено, это нормально — помогать студенту. Но ты учиться не хочешь. Ты хочешь просто пожить в своё удовольствие за наш счёт. А это уже нет. Взрослая, здоровая — иди работай. Хочешь денег — зарабатывай.

Марьяна от него такого тоже не ожидала. Думала, папа пожалеет, даст денег назло маме. А папа оказался заодно со мной.

Тогда дочь разрыдалась, назвала нас обоих чёрствыми, бессердечными родителями, которые не любят родное дитя, и уехала к бабушке. К моей матери.

— Бабушка меня любит! — заявила она на прощание. — Бабушка не погонит меня на работу!

А бабушка, между прочим, уже была в курсе всей истории — я ей позвонила заранее, предупредила, что внучка может приехать жаловаться, и рассказала, как есть. И бабушка, при всей любви к внучке, обеспечивать ей беззаботную жизнь тоже не собиралась.

— Деточка, — сказала бабушка Марьяне, — я тебя люблю, живи сколько хочешь. Только пенсия у меня крошечная, на развлечения твои денег нет. Зато огород большой. Работы на нём всегда полно — прополоть, полить, собрать. Так что отдохнёшь от города, поработаешь на свежем воздухе. Пойдём, покажу, где грядки.

Это было совсем не то, на что Марьяна рассчитывала. Вместо беззаботной деревенской идиллии — тяпка и грядки. Неделю она у бабушки покопалась в огороде, попропалывала под палящим солнцем, комаров покормила — и поняла, что это ещё хуже, чем курьером в городе.

Теперь живёт дома. Принципиально не работает — из упрямства, чтоб доказать, что её не сломить. А я принципиально не даю денег — чтоб доказать, что халявы не будет.

Еда у неё есть — холодильник полный, готовлю на всех. Крыша над головой есть — комната её, никто не выгоняет. А на всё остальное — телефон, одежду, кафе, кино, гуляния — пусть добывает деньги сама. Это теперь позиция всей семьи. Моя, отца, бабушки. Мы сговорились и держим линию: содержать взрослого бездельника никто не будет.

Марьяна сидит дома, обиженная. На телефоне дано нулевой баланс, — а пополнять их некому. Одежду новую не купить. На встречи с друзьями не выделяю, это уже излишества. Путешествия, о которых мечтала, накрылись. Сидит в четырёх стенах, в старых шмотках, с отключённым телефоном, и злится.

Иногда взрывается:

— Вы меня специально мучаете! Другие родители детям помогают, а вы изверги!

— Марьяна, — отвечаю спокойно, — мы тебе помогаем. Ты сыта, одета-обута в то, что есть, живёшь дома. Мы не помогаем тебе бездельничать. Это разные вещи. Хочешь большего — работай.

— Я не пойду курьером! Это унизительно!

— Тогда сиди без денег. Твой выбор.

И она сидит. Упёрлась. Считает, что если продержится, то мы сломаемся, пожалеем и начнём её содержать. А мы не ломаемся. Потому что знаем — стоит один раз дать слабину, начать подкидывать «на телефончик», «на кофе с подружкой», — и всё, она поймёт, что можно продавить, и будет сидеть на нашей шее не два года, а всю жизнь.

Я на это не пойду. И отец не пойдёт. И бабушка не пойдёт.

Знакомые мне говорят — ну ты и жёсткая, родную дочь без денег оставила. А я считаю, что поступаю правильно. Потому что я не оставила её без необходимого — она сыта, одета, в тепле. Я оставила её без лишнего, которое она хотела получать даром, ничего не делая.

Восемнадцать лет — это взрослый человек. Хочешь учиться — учись, поддержим полностью. Хочешь подумать год-два — думай, но тогда работай, обеспечивай свои хотелки сам. А вот жить в своё удовольствие за родительский счёт, спать до обеда и путешествовать на мамины деньги под предлогом «я определяюсь» — такого не будет. Это не воспитание, это выращивание иждивенца.

Я свою дочь люблю. Именно поэтому и не даю ей сесть мне на шею. Потому что если я сейчас её обеспечу эти два года праздности, то потом будет три, пять, десять. Зачем работать, зачем учиться, если мама и так всё даёт? А так — она упрётся в стену. Либо найдёт в себе силы пойти работать, пусть курьером, пусть кем угодно, и поймёт, что честный труд не унижает, а наоборот. Либо наконец определится и пойдёт учиться, лишь бы не сидеть в этой безденежной тоске.

В любом случае это будет движение. А не гниение на диване за мой счёт.

Пока Марьяна держит осаду. Злится, не работает, обижается. Но я вижу — трещит потихоньку. Уже спрашивала, какая зарплата у курьеров. Уже смотрела, где промоутеров набирают. Достоинство-то достоинством, а без денег и телефон молчит, и погулять не на что, и подружки зовут, а идти не с чем.

Думаю, скоро сдастся. Пойдёт работать. А там, глядишь, и с профессией определится — когда поймёт на своей шкуре, что без какой-никакой учёбы выбор невелик, и что лучше бы в вуз, пока родители готовы оплатить.

А если не сдастся — что ж, будет сидеть дома злая и без денег. Но содержать её безделье мы не будем. Это семейное решение, и оно твёрдое.