Я его вырастил, дал всё, что мог. Теперь он высмеивает меня при родственниках и называет это шутками

Моему сыну тридцать лет. Взрослый мужик, работает, живёт отдельно, зарабатывает нормально. Я горжусь тем, каким он стал. Или гордился — до тех пор, пока не начал замечать одну вещь, которую, видимо, не замечал раньше. Или замечал, но отмахивался.

Он меня высмеивает. Не за глаза, не в переписке с друзьями — при всех. На семейных обедах, на праздниках, на посиделках, куда приходят родственники, жена, иногда его друзья. Он делает это легко, между делом, с улыбкой. Для него это шутки. Для меня — нет.

Началось это не вчера. Если подумать, первые звоночки были давно, ещё когда ему было лет двадцать пять. Но тогда я списывал на молодость, на характер, на то, что у нас в семье всегда любили подколоть друг друга. Мы с братом тоже шутили друг над другом, и отец наш шутил, и дед. Мужская история, грубоватый юмор, ничего особенного.

Но с годами я стал понимать, что его шутки — другие. Они бьют в конкретное место. В то, что я чего-то не знаю. Чего-то не умею. Чего-то не понимаю в современном мире.

Вот, например, сидим за столом на Новый год. Я рассказываю что-то про работу — мне шестьдесят два, я всё ещё работаю, слесарь-ремонтник на предприятии, тридцать восемь лет стажа. Рассказываю, что у нас поставили новое оборудование, импортное, с электронным управлением. Говорю, что непросто переучиваться, но я справляюсь. И тут сын, не дожидаясь, пока я договорю, поворачивается к своей девушке и говорит:

— Батя у нас аналоговый человек в цифровом мире.

Все смеются. Жена улыбается, потому что не хочет портить вечер. Племянница хихикает. Я тоже улыбаюсь, потому что не знаю, что ещё делать. Не вставать же из-за стола. Не кричать же при всех.

Но внутри что-то сжимается. Не злость, не обида — что-то тупое, тяжёлое, без названия.

Или другой случай. День рождения жены, моей, его матери. Пришли гости, накрыли стол, я открываю вино. Штопор соскользнул, пробка раскрошилась, кусочки попали в бутылку. Бывает, ничего страшного, я достал ситечко, процедил. Сын стоит рядом и говорит:

— Пап, в двадцать первом веке уже есть нормальные штопоры. Хочешь, подарю на день рождения? А то ты, наверное, до сих пор гвоздём открываешь.

Опять смех. Опять я стою с бутылкой, с ситечком, с улыбкой, которая приклеена к лицу. Опять все думают, что это весело.

Он шутит про мой телефон — у меня кнопочный, мне так удобнее, я не хочу смартфон, не вижу необходимости. Для него это неисчерпаемый источник юмора. Каждый раз, когда я достаю телефон, он находит что сказать. При ком угодно, в любой обстановке.

Он шутит про мою одежду. Я ношу то, в чём мне удобно: рубашки в клетку, простые брюки, куртку, которую купил три года назад. Ему это кажется смешным. Он сам одевается иначе — модно, дорого, со вкусом. Я рад за него. Но мне не нужно, чтобы он комментировал мои рубашки при гостях.

Он шутит про мои взгляды. Я говорю что-нибудь за столом — про политику, про жизнь, про то, как раньше было, — а он закатывает глаза или вставляет ремарку, от которой я выгляжу человеком, отставшим от жизни лет на тридцать. Не спорит со мной, нет. Спор — это разговор на равных. Он именно высмеивает. Коротко, точно, при свидетелях.

Полгода назад был случай, после которого я впервые не смог промолчать. Мы сидели у нас дома, пришли сын с девушкой, мой брат с женой, соседи. Я рассказывал, что хочу на даче поставить новый забор и думаю сделать его из профнастила, потому что дерево гниёт, а кирпич дорого. Нормальный бытовой разговор. Сын послушал минуту и сказал:

— Пап, ты когда рассказываешь про забор, у тебя такой же голос, как у деда, когда он рассказывал про картошку. Гены — страшная сила.

Брат мой, дедов сын, тоже это услышал. Посмотрел на племянника, промолчал. Я посмотрел на сына. Он улыбался, довольный собственной шуткой. Он правда не видел в этом ничего плохого. Для него это был просто юмор — лёгкий, семейный, безобидный.

Вечером, когда гости разошлись и сын собирался уезжать, я вышел с ним в коридор. Жена была на кухне, девушка его ждала в машине. Мы стояли у двери, и я сказал ему:

— Ты сегодня при всех сравнил меня с дедом. Как будто я старик, который ничего не понимает. Мне это неприятно.

Он посмотрел на меня удивлённо. Не наигранно, по-настоящему удивлённо. И ответил:

— Пап, это шутка. Я же не со зла. Ты что, обиделся?

Я не знал, что сказать. Потому что слово «обиделся» делает меня тем, кого он рисует своими шутками — старым, чувствительным, не понимающим юмора. Если я скажу «да, обиделся» — он убедится, что я именно такой. Если скажу «нет» — ничего не изменится.

Я сказал:

— Просто подумай, как это выглядит со стороны.

Он кивнул. Сказал «ладно, пап». Обнял. Уехал.

На следующей семейной встрече всё повторилось.

Я думал об этом много. Один, по вечерам, когда жена ложится спать, а я сижу на кухне и пью чай. Думал, откуда это взялось. Я растил его — не в буквальном смысле, жена тоже растила, но я вкладывался. Работал на двух работах, чтобы он ни в чём не нуждался. Оплатил учёбу. Помогал с первой квартирой. Учил водить машину. Ходил на его школьные собрания, на соревнования, на выступления. Я был рядом. Всегда.

И вот он вырос. Стал умнее меня, образованнее, успешнее. Зарабатывает больше, знает больше, умеет больше. Я этому рад. Я для этого и работал — чтобы он жил лучше, чем я. Но я не ожидал, что разница между нами станет для него поводом для юмора. 

Что он будет использовать мою простоту, мою необразованность, мой кнопочный телефон и клетчатые рубашки как материал для шуток. Что каждый семейный ужин будет заканчиваться тем, что я ухожу в ванную и стою там перед зеркалом, глядя на человека, которого его собственный сын считает смешным.

Он не плохой человек. Он не жестокий. Он просто не видит. Не понимает, что шутка, сказанная сыном про отца при людях, — это не шутка. Это публичное определение твоего места: ты — тот, над кем смеются. Тот, кто не успевает за миром. Тот, кого можно любить, но нельзя воспринимать всерьёз.

Через две недели у меня день рождения. Шестьдесят три. Жена уже обсуждает меню, зовёт гостей. Сын приедет, конечно. С девушкой, с подарком, с улыбкой. Обнимет, скажет тост, скажет хорошие слова — он умеет, когда хочет.

А потом кто-нибудь расскажет историю, или я что-нибудь скажу, или произойдёт какая-нибудь мелочь. И он пошутит. Легко, точно, смешно для всех.

Я уже решил, что в этот раз не промолчу. Что именно скажу — не знаю. Может, попрошу выйти на кухню. Может, скажу при всех. Может, просто посмотрю на него и не улыбнусь. Одно знаю точно: улыбаться я больше не готов.