Я хотела уберечь дочь от неверного решения. Теперь мы все в долгах

Честно говоря, будущий зять мне не понравился с первой минуты. Вежливый, улыбчивый, но какой‑то… скользкий. Смотрит мимо, слова правильные говорит, а ощущение, что всё это не про мою дочь, а про себя любимого.

— Маш, ты уверена? — спросила я тогда. — Вот прям уверена, что это твой человек?

— Мам, сто процентов, — улыбнулась дочка. — Не волнуйся, у нас всё будет хорошо.

Я решила не лезть. В конце концов, ей жить, не мне.

Свадьбу сыграли быстро. Встал вопрос жилья. У Кирилла из родни одна бабушка осталась, жила в однушке в центре. Он долго уговаривал её:

— Ба, продадим, добавим ипотеку — возьмём трёшку, все вместе жить будем. Тебе комната, нам с Машкой и ребёнку место.

В итоге продали бабушкину, сняли с неё прописку, оформили кредит на Машу и Кирилла и купили трёхкомнатную в пригороде. От силы четыре сотни в долг набежало, основную сумму дали деньги от продажи. Но в свидетельстве о собственности – только имена дочери и зятя.

Кирилл первое время клялся, что «как только выплатим ипотеку, оформим бабушке долю». Потом всё реже вспоминал. Маша его словам верила, я в их жизнь не лезла.

Родился внук. Жили, как я думала, обычной молодой семьёй. Маша ничего плохого не рассказывала, в гости пару раз приезжали — всё прилично.

Новость о разводе свалилась как снег на голову. Маша позвонила:

— Мам, нам осталось два платежа по кредиту, а Кирилл ушёл. Денег не оставил, — голос дрожал. — Поможешь закрыть ипотеку?

Я помогла, перевела недостающую сумму. Потом они делили имущество. Маша на алименты подавать отказывалась:

— Не хочу от него ни копейки, сами справимся.

Кирилл поселился в том же посёлке у какой‑то женщины. Бабушка его так и осталась жить с Машей и ребёнком в трёшке.

Юристы говорили бабушке, что можно через суд доказать: в покупку вложены средства от её квартиры, оформить за ней часть. Она только отмахивалась:

— Не хочу с ним судиться. Он одумается, к Маше вернётся.

Суд разделил квартиру пополам между Машей и Кириллом. Тут зять и объявился с идеями:

— Надо продавать, — заявил. — У нас с Леной (это новая) ребёнок будет, нужны деньги на расширение. Давайте так: вы втроём переезжаете в Ленину однушку, а мы сюда. Или продаём, покупаем бабушке что‑то дешёвое, остальное делим.

Я прикинула варианты. У меня своя двухкомнатная в старой «малосемейке» — тридцать метров. Можно было бы Машу с внуком ко мне забрать, бабушке снять что‑нибудь или купить комнату, а остаток поделить.

— Маша, может, и правда продадите? — осторожно предложила я. — Ты с Лёвой ко мне, бабушке что‑то найдёте. Зато кредитов не будет.

Дочка вроде согласилась, сказала, что подумает. А потом съездила с Кириллом поговорить и вернулась другая.

— Мам, я передумала. Продавать не буду, — сказала жёстко. — Он заявил, что бабушка ему никто, пусть в дом престарелых идёт. Или снимает. Это он так «расширяться» собрался. Я не отдам ей последний угол.

В итоге она решила выкупать его долю. Взяла ещё один кредит. Стали жить втроём: Маша, Лёва и старенькая бабушка Кирилла. Машина зарплата, пенсия бабушки, платёж банку, коммуналка… Денег не хватало. Видела я, как они считают каждую копейку, и становилось всё тяжелее сидеть в своей уютной двушке.

В конце концов я сдала свою квартиру, вещи сложила и переехала к ним. Стала ездить в город на работу из посёлка – почти полтора часа в одну сторону. Маше полегчало, появился лишний десяток тысяч в месяц на еду и лекарства.

Алименты я выбила почти силой. Маша до последнего отнекивалась, но я настояла:

— Это не благотворительность. У ребёнка есть отец, пусть участвует.

Суд назначил сумму, платить Кириллу пришлось.

У него с Леной родился малыш. Ходят с коляской под нашими окнами. Своего сына мимо раз по десять проходит — ни разу не остановится, не поздоровается. Зато у них ремонт, машина под окном блестит, у Лены новая шуба. К нам он заглянул один раз – показать ребёнка и попросить у бабушки денег «на кое‑что срочное». Она не дала. С тех пор дорогу забыл.

Я, если честно, устала. Ночь — бабушка по коридору шлёпает, ей спится плохо. Утром Лёва скачет, как пружина. Маша вечно с работы как выжатая тряпка. Я между этим всеми кручулась и ловлю себя на мысли, что хочу назад, в свою тесную, но тихую двушку. Просто приходить с работы, варить себе суп и смотреть кино.

Но уеду – у них дыра в бюджете образуется, заплатить за всё будет нечем. Не умрут с голоду, нет, но о каких‑то кружках и фруктах можно будет забыть. Стыдно признаться, но иногда думаю: зря тогда поддалась, съехала к ним.

Маша о том, чтобы бабушку куда‑то «пристроить», слышать не хочет.

— Я не смогу её бросить, — говорит. — Это её деньги были, мы за них квартиру купили. Я отвечаю.

Про то, что бабушке восемьдесят и в любой момент она может слечь, она пока не думает.

Смотрю иногда в окно на Кирилла. Идёт, плечи назад, коляску толкает, рядом молодая жена. И думаю, как я когда‑то стояла перед Машей и спрашивала: «Уверена?».