Я отказал больной матери в переезде в мою квартиру

Когда мама сломала шейку бедра, первое, что сказала врачам в приёмном, было не «мне больно», а:

— Сын у меня один. Ко мне его, он заберёт.

Я тогда стоял в коридоре, прислонившись к холодной стене, и думал о том, как странно работает память. Врачи, белые халаты, запах антисептика — всё это я уже видел. Только тогда, пятнадцать лет назад, в этой же больнице умирал мой отчим, а мама сидела рядом и шептала: «Тимурчик, держись, я с тобой».

Я притащил ей сумку, помог оформить палату, поехал за необходимыми вещами. Врач сказал:

— Месяца два минимум лежать, потом реабилитация. Одной ей будет тяжело. Думайте, к кому забирать.

Я кивнул, но внутри сразу поставил жирный минус напротив варианта «ко мне».

Мать одна меня тянула до восьмого класса. Отец ушёл, когда мне было три — просто собрал вещи и исчез в новой жизни. Мама тогда гордилась, что «сама справляется». Работала на двух работах, вечные кредиты, вечные крики: «Мы должны!».

Всё изменилось, когда появился Тимур. Ей было тридцать девять, ему – сорок пять, директор её отдела. Она впервые за долгое время стала ходить в платьях, краситься утром. И всё время повторяла:

— Наконец‑то будет мужчина в доме. Настоящий.

Меня к его приезду из соседнего города готовили, как к визиту какого‑то министра. Квартиру мыли до блеска, сквозь скандалы выезжала из комнаты техника: «Это детское, ему нужен кабинет». Я переехал в кладовку. На вопрос «а мне где уроки делать?» мама ответила:

— В кухне сделаешь. Не умрёшь. Главное — чтобы у Тимура всё было как у человека.

Первые месяцы она вокруг него порхала. Готовила три блюда, гладила рубашки, смеялась. Когда он однажды, в запале, сказал: «Ты ж мне как дочь уже», я заметил, как у неё засияли глаза.

— Вот, – шепнула мне на кухне, – видишь? Теперь у меня есть и муж, и… почти дочка. Сын у меня и так был.

Это «сын у меня и так был» я помню до сих пор.

Со временем стало понятно, что Тимур тот ещё товар: пил, ревновал, мог швырнуть кружку в стену. Но мать держалась за него зубами. Все мои попытки сказать «ты же ненавидела такое в отце» разбивались о «ты ничего не понимаешь, ты мужчина, а я женщина, мне одной страшно».

Когда он заболел, она жила в больнице. Я таскал ей передачи, сдавал сессию и думал: «Вот оно, семья». Меня там никто не представлял. «Это мой сын от первого брака. Да, живёт отдельно».

Когда Тимура похоронили, мама грустила так, будто потеряла весь мир сразу. День, когда я предложил ей переехать ко мне, она запомнила иначе:

— Ты хочешь, чтобы я из нашего дома ушла, как ненужный хлам, – сказала.

Я тогда свёл плечами и ушёл. Понял, что она выбрала квартиру с его запахом и фотографиями на стенах, а не возможность наконец жить спокойно.

Теперь, когда врач говорил «забирайте», она впервые смотрела на меня как не на приложение, а как на «сын у меня один».

В палате она жаловалась:

— У нас там лифт не работает, на пятом я не поднимусь. А ты… один…

– Мам, – сказал я, – ты помнишь, сколько лет назад я предлагал тебе переехать?

– Это другое, – отмахнулась. – Тогда я молодая была, а сейчас… Я ж для кого живу? Для тебя.

Я смотрел на её лежащее тело, на эти тонкие пальцы, на сереющую краску в волосах – и понимал, что если заберу её к себе, то моя двухкомнатная станет маленьким филиалом той старой жизни, где всё вертится вокруг её фраз: «Мне тяжело», «Ты должен».

Дома у меня была жена и шестилетний сын. Я слишком хорошо помнил, каково это — жить с матерью, у которой всё время кто‑то важнее тебя.

Мы с Ирой обсуждали это на кухне до ночи.

– Я не хочу звучать, как злодей, – честно сказал я, – но я не могу впустить в наш дом то, откуда сам сбегал. Ты её не знаешь злой, зависимой.

– Я видела её пару раз, – ответила жена, разливая чай. – Она на меня смотрит, как на ту, что отобрала у неё «мальчика». Если она ляжет у нас на диван, я точно окажусь ей третьей лишней.

Вариантов было немного: дом престарелых, соцработники, сиделка за деньги. Мама о первом даже слышать не желала.

– В дом стариков меня сдашь – я тебя прокляну, – заявила. – Даже близко не подходи.

– Мам, это не «сдам», – пытался я объяснить. – Это временно, пока тебе тяжело. Там реабилитация, врачи.

– У тебя жена, я знаю, тебя против меня настраивает, – отрезала. – Не складывай на неё. Ты сам меня боишься к себе забрать.

Тут она попала в точку.

В итоге мы сделали так: наняли сиделку через службу, а я стал приезжать к ней каждый день после работы. Платил я. Сбережения, отпуск, отложенные «на море» – всё туда. Жена поджимала губы, но не вмешивалась.

Первые недели мама только и делала, что сравнивала:

– Вот у Гальки дети её одного дня не оставляют, сидят по очереди. А я тут с чужой бабой.

– Галька всю жизнь под них участок переписывать обещает, – устало отвечал. – Ты свою двушку завещала коту, когда на Тимура обижалась.

Она фыркала, но через месяц про дом престарелых перестала говорить в форме «если сдашь – я…». Однажды сама проговорилась сиделке:

– Я думала, что сын меня к себе заберёт… но, может, оно и к лучшему. Тут хоть не надо за его женой следить.

Я сделал вид, что не слышал.

Когда ей стало легче, врач сказал:

– Можете пробовать ходить с тростью, но без фанатизма. При таком раскладе она может жить одна, если рядом есть кто‑то, кто заглядывает раз в день.

Дома мы с Ирой снова разговорились о том, чего больше всего боимся.

– Я боюсь, – сказал, – что в один прекрасный момент она просто объявит, что приезжает к нам «на недельку поправить здоровье» и останется.

– А я боюсь, что ты согнёшься, – честно ответила жена. – И наш сын будет слушать эти истории про «я ради него всё» так же, как ты.

Я пришёл к маме вечером, когда сиделка уже ушла. Поставил на стол продукты, помыл яблоки.

– Мам, – начал, – я хочу, чтобы ты жила отдельно.

– Ты и так этого хочешь, – усмехнулась. – Это я хотела к тебе.

– Я вижу, как ты на Иру смотришь, – добавил. – Она тебе чужая. И тебе будет тяжело принять, что в нашем доме свои порядки.

– Твои слова, да богу в уши, – вздохнула. – Ты всегда был… не про порядок.

– Так вот, – продолжил, – я буду помогать. Я оплачу сиделку ещё на месяц, потом подключим социальную. Я буду приезжать. Но переезжать ко мне ты не будешь.

Она долго молчала.

– У тебя и так был отец, который от одной семьи к другой бегал, – проговорила наконец. – Я думала, ты другой.

– Я и есть другой, – сказал. – Я не буду жить так, чтобы моя жена и ребёнок чувствовали себя на втором месте в собственном доме.

Она отвернулась к окну:

– А я думала, однажды ты придёшь и скажешь: «мама, поехали к нам».

– Я пришёл и говорю: «мама, я буду рядом. Но у нас – наш дом. У тебя – твой».

Через год всё устаканилось. Мама по‑прежнему жила в своей двушке: часть работы по дому делала сама, часть — соцработник. Я заходил два‑три раза в неделю, иногда с сыном. Елена Сергеевна, как ни странно, стала к ней заходить тоже: у них появилась странная, но рабочая форма союза «две женщины, которым достался один и тот же мужчина по разным сторонам».

Они вдвоём ругали его память и обсуждали сериал.

Иногда мама, обиженно вздыхая, всё равно говорила:

– Ну что, так и не заберёшь меня?

Я пожимал плечами:

– Можем чаще видеть друг друга. Но жить мы будем по‑отдельности.

Я не знаю, был ли это правильный выбор. Знаю только, что мой сын растёт в доме, где бабушка появляется по договорённости, а не по праву голоса. И где «сын» – тоже не должен полностью отменять себя ради чужих страхов остаться одной.