Я отказалась от сына и внучки из-за воровства невестки

У меня два сына: старший Олег и младший Никита. Они у меня как день и ночь.

Олег спокойный, ровный. Зацепился на заводе после армии, дослужился до мастера, никогда меня ни о чём не просил, всё сам. Никита — противоположность. Вечно вляпывался: то драка, то какой‑то «лёгкий заработок», который оказывался в отделе полиции. Один раз до реального срока дошёл, я тогда все нервы оставила в судах и кабинетах.

Олег женился первым. Привёл Ирку — девушка с ребёнком от первого брака. Я, не буду врать, поначалу морду воротила:

— Женщина с довеском, — говорила сестре. — Не о такой невестке мечтала.

Но потом привыкла. Мальчишку, Сашку, полюбила как родного. Внучок да и только: за руку в сад, по праздникам подарки, вечером книжки читаем.

Никита в то время как раз на учёте стоял, ходил отмечаться. Олег пожалел его:

— Мам, дай Ирке с ним по телефону поговорить. Человеческое слово услышит, легче будет.

Потом я и не заметила, как их разговоры переросли в переписку. Сначала все вместе общались, потом Никита стал Ирине писать отдельно. Я думала — жалуется на жизнь, а они, оказывается, влюбляться начали.

Когда с Никиты сняли все ограничения, он объявился дома на неделю: отъелся, отоспался, денег взял. А через пару дней сказал:

— Мам, я к Ирке поеду. Она одна с ребёнком, помогать надо.

Только потом я узнала, что Ирка к тому времени уже Олега из квартиры попросила. Официальный развод, раздел имущества по‑быстрому, и Никита на его место.

Олег, узнав, просто молча приехал, врезал брату, собрал свои вещи и уехал в другой город. Сейчас живёт там, работает, новую семью пока не завёл. Со мной общается, с Никитой и Ириной — нет.

Я, конечно, Ирку пыталась пристыдить:

— Ты как вообще? Сначала за одного сына замуж, теперь с другим живёшь. Все нормально у тебя?

Никита сразу:

— Мам, ещё раз слово про Ирку — можешь забыть, где я живу. Это моё.

Деньги при этом у меня брал без стеснения. «Работы пока нет, только подработки», «съёмное жильё дорогое», «Ирка в декрете, Сашке кроссовки нужны». Я переводила. Сестра Лида только качала головой:

— Ты им не кошелёк, Вера.

Через какое‑то время раздался привычный звонок с неизвестного номера. Узнала сразу и голос и настроение, которое он передает. Такое я уже слышала много раз.

— Мам, это я, Никитос. Немного тут задержался, — хмыкнул в трубку. — Ирка беременна, ты поможешь ей, ладно? Ей тяжело, родни никого.

Я сидела на кухне, смотрела на пачку квитанций и свои таблетки от давления.

— Никит, — сказала, — я больше не тяну. Я своё уже отбегала. Раз взрослый — дальше сам.

Он поворчал, но понял, что в этот раз не выйдет.

Через несколько дней в дверь позвонили. Открываю — на пороге Ира, уже с животом, Сашка за руку держится.

— Мы к вам, — сразу сказала. — Никита сказал, вы поможете. Работы нет, садик платный, жить не на что.

Я впустила их, усадила на кухне, налила чай. Сама пошла в комнату за шалью — вечно что‑то забываю. Вернулась — Ира сидит одна, Сашка в коридоре носится. Шкаф с постельным приоткрыт. Я этот щелчок сразу услышала, но подумала, что показалось. Проверила потом — конверта «на чёрный день» не было. Небольшая сумма, но место знать надо. Кроме Никиты — никто не знал.

Заявление писать не стала. Живут как хотят. Но в тот момент во мне что‑то оборвалось. Я сменила номер, сказала Лиде, чтобы без крайней надобности телефон мой никому не давала.

Про Никиту я как про сына не забыла, конечно. Просто перестала быть для него банком и тылом. Олегу позвонила, рассказала в общих чертах.

— Мам, я тебя предупреждал, — сказал он. — Береги себя. Эти двое в любую щель полезут.

Спустя несколько лет встретила случайно Иру. Возвращалась с работы мимо киоска — стоит она и худенькая девочка, лет семь, куртка с чужого плеча, волосы в хвост. Оборачивается… и у меня сердце ёкает. Глаза мои. В зеркале себя молодую увидела.

А Ира с пакетом с бутылками и с мужиком новым под руку. Посмотрела на меня, будто впервые видит. Девочка улыбнулась:

— Здравствуйте.

Я ответила, прошла мимо. Вечером рассказала Лиде:

— Видела, кажется, Никитину. Так похожа на меня, что страшно.

Сестра только вздохнула:

— Ну, кровь никуда не денешь.

Иногда думаю: подойди я тогда, спроси имя, как учится, что любит — всё могло пойти по другому. Но потом вспоминаю, как Ира в моём шкафу шарила, и как Никита с тюрьмы просил: «Мам, ты должна». И понимаю, что пока сама к этому не готова.

Конечно, ударом поддых для меня был тот момент на кухне, когда я увидела приоткрытый шкаф. Тогда я чётко поняла: жалость — это одно, а позволять вытирать об себя ноги — совсем другое. Семья - это главное, но пока я сама не разберусь, где граница, ни к сыну, ни к его детям я не смогу подойти с чистой головой.

Может, когда‑нибудь я все‑таки познакомлюсь с той девочкой как положено, по‑человечески. А пока просто иду мимо киоска и делаю вид, что не замечаю знакомых глаз.