Я потеряла ребёнка, а от родителей услышала только одно слово - "жаль"

Я думала, что привыкла. Тридцать два года — достаточный срок, чтобы перестать ждать того, чего никогда не получишь. Но вчера, лёжа в больничной палате и глядя в белый потолок, я поняла: к некоторым вещам невозможно привыкнуть. Можно только научиться молчать о своей боли.

Мне было шесть, когда я впервые осознала, что в нашей семье что-то не так. Я упала с велосипеда, разбила коленку до кости — кровь текла ручьём, я рыдала от страха и боли. Мама посмотрела на рану, вздохнула и сказала:

— Ну, бывает. Сейчас зелёнкой помажем.

Никаких объятий. Никакого «бедная моя девочка». Просто зелёнка, пластырь и «иди играй дальше». Я помню, как смотрела на соседскую девочку Катю, которую мама нежно целовала в макушку из-за малейшей царапины, и не понимала — почему у меня не так?

В четырнадцать лет я впервые влюбилась. Его звали Дима, он был на два года старше, играл на гитаре и совершенно меня не замечал. Когда он начал встречаться с другой девочкой из нашего двора, я проплакала всю ночь. Утром, с красными глазами и опухшим лицом, вышла на кухню. Мама готовила завтрак.

— Что с тобой? — спросила она, не отрываясь от сковородки.

— Я... мне плохо. Из-за мальчика.

— Глупости какие, — мама даже не обернулась. — Тебе учиться надо, а не о мальчиках думать. Садись есть.

Я села. Ела молча. И больше никогда не пыталась говорить с ней о своих чувствах.

Годы шли, и я научилась справляться сама. Научилась не ждать поддержки, не просить совета, не надеяться на утешение. Родители жили своей жизнью — друг с другом у них всё было прекрасно. Я видела, как папа волновался, когда мама болела. Как он встречал её из каждой командировки с цветами, как они созванивались по десять раз на дню, если кто-то задерживался. Они были замечательной парой. Просто я каким-то образом не вписывалась в их маленький мир.

Мне было двадцать три, когда случилась авария. Гололёд, занос, чужая машина на встречной полосе. Месяц в больнице, две операции, долгая реабилитация. Родители приехали один раз — на третий день после того, как меня перевели из реанимации.

— Ну вот, — сказала мама, окинув взглядом палату, — жива, значит, всё хорошо. Переживать не о чем.

Они просидели полчаса, поговорили о погоде и своих соседях, оставили пакет с яблоками и уехали. Больше не приезжали. Иногда звонили — раз в неделю, формально интересовались, как дела. Я отвечала «нормально», они говорили «ну и хорошо» и переключались на свои темы.

Я не требовала, чтобы вокруг меня все плясали. Никогда не требовала. Мне не нужно было чрезмерное внимание или постоянный контроль. Мне просто хотелось чувствовать, что родителям на меня не наплевать. Что я для них существую не только как факт, но и как человек.

А потом в моей жизни появился Алексей.

Мы познакомились случайно — в книжном магазине, потянулись за одной и той же книгой, старомодно и странно. Разговорились. Обменялись телефонами. Через год поженились.

Алексей стал для меня откровением. Я не знала, что так бывает. Что можно прийти домой уставшей, а тебя встретят объятиями и вопросом «Как ты?» — и это будет не формальность, а настоящий интерес. Что можно заболеть, и кто-то будет сидеть рядом, держать за руку, приносить чай с лимоном и волноваться — искренне, по-настоящему волноваться.

Первый год брака был самым счастливым временем в моей жизни. Я будто заново училась чувствовать себя нужной, любимой, важной. Алексей заполнил ту пустоту, которая была во мне столько лет.

А потом мы решили, что хотим ребёнка.

Первая беременность закончилась выкидышем на девятой неделе. Я помню, как лежала в больнице и плакала, а Алексей сидел рядом, гладил меня по голове и шептал:

— Мы справимся, Мариша. Вместе справимся. Всё будет хорошо.

Родителям я позвонила через неделю. Мама сказала «какая жалость» и тут же начала рассказывать, что у них потёк кран на кухне.

Вторая беременность была замершей. Узнала на плановом УЗИ — тишина вместо сердцебиения. Снова больница, снова слёзы, снова Алексей, который не отходил от меня ни на шаг.

— Может, нам обследоваться? — предложил он. — Найдём причину, будем лечиться.

Мы обследовались. Лечились. Прошли через бесконечные анализы, процедуры, консультации. Врачи разводили руками — всё в порядке, должно получиться.

Третья беременность была особенной. Я берегла её, как хрустальную вазу. Никаких нагрузок, никакого стресса, правильное питание, все рекомендации врачей. К десятой неделе я позволила себе поверить, что в этот раз всё будет хорошо.

Не было.

Три дня назад я снова оказалась в больнице. Снова пустота, снова белый потолок, снова слёзы, которые уже не приносят облегчения. Алексей приехал ночью, сразу, как узнал. Сидел со мной до утра.

— Я с тобой, — говорил он. — Слышишь? Я никуда не денусь. Мы пройдём через это. Вместе.

Вчера я набралась сил и позвонила родителям. Не знаю зачем — может, где-то глубоко внутри ещё жила глупая надежда.

— Алло, мам? Это Марина. Я хотела сказать... в общем, я в больнице. Снова не получилось.

— Ох, — мама помолчала секунду. — Жаль. Ну что поделаешь. Слушай, а ты не знаешь, когда там этот сериал начинается? Папа хотел посмотреть, но мы программу потеряли.

Я назвала время — откуда-то помнила. Положила трубку. И несколько минут просто сидела, уставившись в стену.

Жаль. Одно слово. И сразу — сериал.

Три потерянных ребёнка. Три раза моё сердце разбивалось на куски. И всё, что я заслуживаю — «жаль».

Алексей вошёл в палату с пакетами — фрукты, сок, моя любимая книга.

— Как ты? — он сел рядом, взял меня за руку. — Что-то случилось? Ты бледная совсем.

— Родителям звонила.

Он понял без слов. Только крепче сжал мою ладонь.

— Я больше не буду им ничего рассказывать, — сказала я. — Никогда. Им не радостно, когда мне хорошо. Им не грустно, когда мне плохо. Им просто всё равно.

— Мариша...

— Нет, послушай. Я всю жизнь пыталась понять, что я делаю не так. Почему они друг друга любят, а меня — нет. Я думала, может, я какая-то не такая. Может, я заслужила это отношение. Но сейчас я понимаю — дело не во мне. Просто... так сложилось. Они не хотели ребёнка, наверное. Или хотели другого. Неважно.

Алексей молчал, слушал. Он всегда умел слушать.

— Если я не позвоню им месяц — они не позвонят сами. Я проверяла. Два месяца тишины, и хоть бы что. Я для них просто... никто.

— Ты для меня — всё, — тихо сказал он.

Я посмотрела на него — на его уставшее лицо, на тёмные круги под глазами от бессонных ночей рядом со мной, на руки, которые столько раз держали меня, когда я падала.

— Я знаю, — ответила я. — И ты — моя семья. Единственная настоящая семья, которая у меня есть. А они... пусть живут своей жизнью. Я больше не буду стучаться в закрытую дверь.

Он обнял меня, и я заплакала — не от обиды на родителей, не от боли потери. Просто от облегчения. Потому что наконец-то приняла то, что отказывалась принимать тридцать два года.

Нельзя заставить людей любить тебя. Нельзя заслужить внимание тех, кому ты безразлична. Можно только перестать ждать и начать ценить тех, кто рядом. Тех, кому ты действительно важна.

Я не знаю, будут ли у нас когда-нибудь дети. Может быть, мы попробуем ещё раз. Может быть, усыновим. А может, останемся вдвоём — и это тоже будет семья. Настоящая семья. Где тебя любят не потому, что обязаны, а потому, что хотят. Где твоя боль — это общая боль, а твоя радость — общий праздник.

Сегодня я выписываюсь. Алексей уже ждёт в машине. Дома меня встретит чистая квартира, мой любимый плед и ужин, который он приготовит сам. И тихий вечер вдвоём, без лишних слов, просто рядом.

Это и есть любовь. Настоящая. Которую я искала всю жизнь и наконец нашла.

А родители... пусть. Я больше не их дочь. Я — жена человека, который выбрал меня. И это выбор стоит всей родительской любви, которой у меня никогда не было.