Я приехала на дачу отдохнуть, а свекровь вручила мне тяпку и сказала: "Помидоры сами себя не прополют"

Когда Лёша сделал мне предложение, я думала, что самое сложное — это организовать свадьбу. Ну, знаете, рассадка гостей, выбор ресторана, драка за букет невесты. 

Оказалось, свадьба — это цветочки. Причём в буквальном смысле. Потому что настоящий ад начался, когда свекровь позвала нас на дачу.

Надо сказать, я городской человек до мозга костей. Родилась в Самаре, выросла в панельке, из растений в моей жизни был только кактус на подоконнике — и тот засох. 

Для меня дача — это гамак, мангал, холодное пиво и птички поют. Ну, может, бадминтон. Максимум — книжку почитать на веранде. Я так и представляла, когда Лёша сказал:

— Мам зовёт в субботу на дачу. Поедем?

— Конечно! — обрадовалась я. — Шашлыки будем жарить?

Лёша как-то странно замолчал. Потом сказал:

— Ну... можно и шашлыки. Наверное.

Это «наверное» я тогда не оценила.

Раиса Фёдоровна вышла на пенсию пять лет назад и с тех пор ведёт с землёй отношения более страстные, чем любой роман в моей жизни.

Дача у них — шесть соток в СНТ «Рассвет». Участок ухоженный до хирургической стерильности. Грядки ровные, как по линейке. Кусты подстрижены. Теплица сверкает на солнце. Ни одного сорняка. Ни одного.

Мы приехали в девять утра. Я была в сарафане и вьетнамках, с собой — маринованное мясо, одноразовые тарелки и колонка с музыкой. Раиса Фёдоровна посмотрела на меня так, будто я явилась на похороны в карнавальном костюме.

— Марина, — сказала она ровным голосом, — переоденься. Я тебе резиновые сапоги дам. Сорок первый размер, но с носком нормально будет.

— Картошку будем окучивать.

Я засмеялась. Потом поняла, что она не шутит.

Первые выходные я списала на случайность. Ну бывает, надо помочь. Окучили картошку, прополи морковь, подвязали помидоры. К четырём часам дня я еле стояла на ногах. Шашлыки мы так и не пожарили — Раиса Фёдоровна сказала, что дым вредит рассаде.

Через неделю повторилось то же самое. И через две. И через три. Каждую субботу я просыпалась с надеждой на отдых, а засыпала с болью в пояснице. 

Лёша, надо отдать ему должное, работал рядом и не жаловался. Он вырос в этом, для него прополка — как для меня скроллинг ленты: автоматически и не напрягаясь.

Однажды я попыталась схитрить. Вышла на участок с пледом и книжкой, расстелила всё это великолепие на газоне возле яблони и легла.

— Лежишь? — спросила она таким тоном, каким обычно говорят «Убила?».

— Отдыхаю, — пролепетала я.

— Отдыхают в санатории. А здесь — земля. Она ждать не будет. Вон кабачки переросли, а у смородины тля. Руки есть? Есть. Вот и давай.

Я посмотрела на Лёшу. Лёша делал вид, что поливает клубнику и ничего не слышит. Предатель.

К середине лета я начала тихо ненавидеть всё, что растёт из земли. Огурцы вызывали у меня нервный тик. При слове «мульча» я вздрагивала. Коллеги на работе жаловались на понедельники, а я мечтала о понедельниках, потому что в офисе хотя бы не надо было полоть.

Дальше ыл день рождения Лёши, и я решила: всё, хватит. Сегодня — праздник. Я купила гирлянду, воздушные шары, заказала торт, замариновала мясо по фирменному рецепту — с киви и луком. Даже скатерть нарядную привезла. План был простой: накрыть стол на веранде, зажарить шашлыки, открыть вино, посидеть по-человечески.

— Это всё потом. Сначала — дела. Прогноз на среду дождь обещает, надо теплицу закрепить и перец собрать. И чеснок давно пора выкапывать, перестоит — потрескается.

Я положила гирлянду на перила. Медленно повернулась.

— Раиса Фёдоровна, — сказала я голосом, который сама от себя не ожидала, — у вашего сына день рождения. Ему тридцать три года. Он живой, здоровый, и он хочет шашлыки. А чеснок подождёт до завтра. Не развалится.

— Ты мне будешь указывать, что на моём участке делать? — Раиса Фёдоровна сняла панамку, и я поняла, что дело серьёзное. Панамку она снимала только в критических ситуациях.

— Я не указываю. Я прошу. Один день. Просто один день без грядок. Пожалуйста.

Лёша стоял между нами, как сапёр между двумя минами. Потом вдруг сказал:

— Мам. Марина права. Я, если честно, тоже хочу просто посидеть. Мне вот тридцать три, а я на собственной даче ни разу в гамаке не лежал.

Раиса Фёдоровна посмотрела на сына. Потом на меня. Потом на грядку с перцем. Я видела, как в ней идёт борьба масштабов Сталинградской битвы.

— Перец перестоит, — сказала она наконец, но уже тише.

— Не перестоит, — мягко ответила я. — Я его завтра с утра соберу. Лично. Весь. Обещаю.

— Ладно. Но шашлыки буду мариновать я. Потому что с киви — это баловство, а не маринад.

Мы в тот день накрыли стол на веранде. Раиса Фёдоровна первые полчаса сидела как на иголках, косилась в сторону теплицы, вздыхала при каждом порыве ветра. 

Но потом Лёша налил ей домашнего вина, я положила ей шашлык — её маринад, надо признать, был божественный — и она как-то обмякла. Рассказала, как в молодости они с дедом Толей, покойным мужем, танцевали на этой даче до утра, когда ещё ни одной грядки не было, только трава и небо.

— Я потом всю жизнь работала на этом участке, — сказала она, глядя на закат. — Думала, в этом и смысл. А может, смысл был в том танце.

Я положила руку ей на плечо. Она не убрала.

С тех пор мы договорились: первая половина субботы — огород, вторая — отдых. Я научилась отличать укроп от сорняка и даже нахожу в прополке что-то медитативное. А Раиса Фёдоровна освоила гамак. Правда, лежит в нём в калошах. Но это уже детали.