Я разозлилась на бабушку и пожалела об этом больше всего в жизни

Телефон зазвонил в третий раз за вечер, экран высветил знакомое «Бабуля». Я автоматически нажала «отклонить» и уставилась в стену. Глаза жгло, горло сжало так, будто туда кто‑то камень положил.

– Снова? – мама, поставив кружку с чаем на стол, покосилась на телефон. – Не устала ещё его разворачивать?

– Мам, не начинай, – попросила я. – У меня голова трещит.

– У тебя не голова трещит, – Елена Сергеевна вздохнула и уселась напротив. – Это совесть скребётся. Я б на твоём месте давно эту старую… – она осеклась, – женщину вычеркнула. Толку от ожиданий?

– Легко сказать, – выдохнула я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я… я же на неё всегда опиралась. Кто мне сказки читал, когда ты с ночной на дневную переходила? Кто из школы забирал, когда отец с очередным синяком явился? А она сейчас… – голос сорвался. – Как будто я ей чужая.

– Своя рубашка ближе, – отрезала мама. – Олег, может, и был последняя сволочь, но для неё – сын. А внуки... Внуки приходят, внуки уходят. Привыкай.

Я сжала губы. Мама поднялась, потрепала меня по плечу:

– Ничего, поживёшь рядом со мной, найдёшь нормального мужика, выйдешь замуж – и забудешь ты про всех их. Жизнь она знаешь как быстро через людей проходится.

Я осталась одна в комнате. Телефон дёрнулся ещё раз. «Бабуля». Я долго смотрела на надпись, потом ткнула по ней… и выбрала пункт «заблокировать». Глухой щелчок в душе прозвучал громче, чем в динамике.

Отца я никогда не идеализировала. Слишком много у меня было доказательств его «чудесности»: ночные крики, запах перегара, мамин синяк, прикрытый тональником. В такие дни мама, бросив всё, всовывала мне в руки рюкзак:

– К Валентине Дмитриевне. Быстро. И не жди меня.

У бабушки Валентины было, как в учебнике по «правильной жизни»: ковры на стенах, книжный шкаф, пироги с капустой и телевизор, где по вечерам «Время». Она никогда не говорила плохо про сына при мне, но пару раз я слышала, как она шептала маме на кухне:

– Твой Олег… весь в Петрова. Как запьёт, так хоть святых выноси. Терпи, Лена. В наше время из‑за такого мужика не разводились, терпели. Позор всё‑таки.

– Мне позора не надо, – однажды ответила мама. – Я одна его тянуть не буду.

Когда мне было шесть, она подала на развод. Суд, алименты, которые отец платил нерегулярно и такими суммами, что дешевле было бы не тратить время на почту. Потом он куда‑то уехал, вроде бы в область, «к работе ближе».

Бабушка тогда пришла к нам сама. Села на кровать, на которой я пыталась разложить тетрадки, и сказала:

– Софи, – она называла меня так с детства, хотя по паспорту я была Соней, – ты для меня как была внучкой, так и останешься. Что бы там твои родители не делали.

С тех пор я жила на два дома: будни – с мамой, выходные – с бабушкой. У неё было спокойно. Если мама сорвалась с криком: «Опять пятёрка по литературе, а по математике что?», бабушка наливала чай и говорила: «Ну не все же должны в физики».

О том, что у меня есть младший брат, я узнала лет в десять. Мама выдала, как всегда, в лоб:

– У твоего папаши там в деревне ещё один ребёнок родился. Пусть теперь кого‑то ещё мучает.

Бабушка эту тему почти не трогала. Лишь как‑то раз, когда я стала заикаться, что все подружки ездят «к отцу в гости», она осторожно сказала:

– Там у него семья новая. Мальчика Никитой назвали. Они там все непростые. Тебе туда пока не надо.

Честно? Мне и не хотелось. Мне хватало более‑менее стабильного бабушкиного мира и маминой нервной правды.

Когда мне было двадцать, пришло сообщение от бабушки: «Олег умер». Я тогда была в универе, на зачёте. Прочитала, свернула телефон, дождалась своей очереди ответить теорему и только потом позволила себе пару слёз на лестнице.

На похороны мы не поехали. Мама сказала:

– Чего я там не видела? Я его живым сотню раз хоронила.

Бабушке мы позвонили, выразили соболезнования, и на этом тему закрыли.

Жизнь потекла своим чередом. Учёба, диплом, первая работа в маленькой рекламной фирме. Личная жизнь то появлялась, то исчезала, как аватарки бывших в мессенджерах. Каждый раз, когда очередной «Серёжа из отдела» оказывался женатым или просто пропадал, я писала бабушке: «Ушла в очередной тупик». Она отвечала: «Тупики – это проверка. Значит, поворачивать надо».

Мама же с каждым годом становилась всё жёстче. Усталость от вечной борьбы – суды, подработки, коммуналка – выжгла из неё почти все мягкие места.

– Тебе уже двадцать пять, – говорила она, глядя на мою кружку с кофе. – У меня в твои были уже ты и кредит на стену. А у тебя... – многозначительно машет рукой. – Только эти кошки с собаками на аватарках.

С бабушкой мы обсуждали это по‑другому.

– Ты с лица у меня красивая, – говорила она. – Но на лице у тебя написано: «хочу хоть кого‑нибудь». Мужчин это пугает. Полюби себя сначала, остальное придёт.

Я кивала, обещала «полюбить», а ночью сидела на сайте знакомств.

Однажды в субботу, в самый обычный день, в дверь позвонили. Я, честно говоря, ждала курьера с роллами. На пороге стоял парень лет семнадцати-восемнадцати. Высокий, растрёпанный, в тонкой куртке. До боли знакомые глаза.

– Здравствуйте, – замялся он, сжимая ремень рюкзака. – Вы… Соня?

– Я, – кивнула. – А вы?

Из комнаты выглянула мама. Её перекосило буквально моментально. Она схватилась за косяк.

– Господи… – выдохнула. – Вылитый он.

– Я его сын, – парень торопливо добавил. – Никита. Мама Вера просила передать вам… – он оглядел наш тесный коридор, – привет. И… – замялся, – я хотел познакомиться.

– Мам, это тот самый… – я повернулась к Елене Сергеевне.

– Я знаю, кто это, – прошипела она, уже приходя в себя. – Ты – результат его второго счастья, да?

– Мама, – попыталась я одёрнуть, но было поздно.

– Ты чего сюда припёрся? – голос у неё стал жёстким. – Денег мало сдохшему я отдала, так теперь ещё вы по домам ходить будете? Уходи отсюда.

Парень побледнел.

– Я… я не за деньгами, – тихо сказал. – Бабушка Валя купила мне комнату, я переехал в город. Она сказала: «там у тебя сестра есть, иди познакомься». Я…

– Врёшь, – отрезала мать. – У неё нет денег на комнаты.

Комната. Квартира. Я сколько себя помню слышала, как мама мечтала «вырваться из этой коммуналки, купить хоть однушку». Бабушка тоже знала про наши метания: сколько раз я у неё ночевала, потому что дома соседи устроили пьянку. Я рассчитывала, что если уж кто‑то когда‑то сможет помочь, то это она.

– Подожди, – сказала я Никите. – Какая комната?

Он вытащил из рюкзака ключи и помятый договор найма. Адрес – соседний район, обычная панелька. В графе «Собственник» – «Григорьева В.Д.». Моя бабушка.

– Она продала дачу, – бормотал он. – Сказала, что в городе мне пригодится больше. Мне ещё университет впереди, а в деревне… – пожал плечами.

Мама прижалась к стене:

– Вон оно как, – прошипела. – Мать, значит, нашла, на кого копить.

– Мам… – я попыталась прозвучать разумно, – тут не его вина.

– Ему лучше уйти, – взгляд у неё был ежом. – Пока я на него посуду не разбила.

Парень ещё что‑то пробормотал про «извините» и «я не хотел», я почти буквально вытолкала его в подъезд, захлопнула дверь и прислонилась к ней. Колени дрожали.

Часа через два я уже звонила в бабушкину дверь. Та открыла почти сразу, будто за дверью стояла.

– Нельзя было по телефону? – спросила.

– Можно, – выдохнула я, – но я хотела видеть ваши глаза.

Она махнула рукой:

– Заходи.

Валя – или, как я её всегда называла, бабушка – сидела на табурете в кухне, обхватив ладонями чашку. Тот самый запах пирогов, тот же кафель на стене, только в углу – чемодан с зимними вещами откровенно пустовал.

– Значит, купили комнату Никите, – начала я без вступлений. – А мне…

– А ты что, бомж? – прищурилась. – У тебя крыша над головой есть. Мать твоя жива, сама жива.

– Мамина крыша – это коммуналка на шесть семей и вечные скандалы у мусоропровода, – сорвалось. – Вы лучше всех знаете, как я там росла. Как туда бежала к вам за тишиной. Вы знали, что я мечтаю о своём жилье. А потом… – сглотнула, – потом выясняется, что бабушка продаёт дачу и покупает комнату «другому внуку».

– Этот «другой внук», – спокойно сказала она, – тоже мой. Он жил с пьяной матерью и отцом, который бил их обоих. Я его два раза из милиции забирала, потому что тот вон его «на жизнь учил». Мне его что – на помойку выкинуть, потому что тебе обидно?

– Вы могли… – искала слова, – хотя бы сказать. Объяснить. А не делать вид, что вы для меня – единственная.

Бабушка посмотрела поверх чашки:

– А ты бы поняла? Твой отец тебе кто?

– Никто, – отрезала. – По бумагам.

– Вот именно, – вздохнула. – А для него, как ни крути, он был папой. Пьяным, дурным, но папой. Я виновата в том, что выродила такого? – неожиданно резко посмотрела. – Всю жизнь думаю, что да. Вот и пытаюсь выправить, где успеваю.

Я молчала. В голове по‑прежнему гремело: «комната», «деньги», «не мне».

– Ты у меня, – продолжила она уже мягче, – всегда на ногах будешь. Ты умная, шустрая. Замуж выйдешь, съедешь, сняшь, потом купишь. А он, – кивнула куда‑то в сторону, – если б я его сейчас не вытащила, пошёл бы по стопам отца. Мне страшно от одной этой мысли. Я не могу второй раз смотреть, как мой ребёнок загибается.

– Я вам не ребёнок? – вырвалось.

– Софи, – тяжело вздохнула она, – ты моя внучка. Единственная девочка в роду. Я тебе много чего… – махнула рукой, – не успела. Но решать, кому из вас нужнее комнатушка, пришлось мне. И да, я выбрала его. Потому что у тебя еще есть шансы, а у него уже почти не было.

Слова про «шанс» в тот момент не грели. Больше резало то, что она это делала за моей спиной. Всю дорогу твердя: «ты у меня одна, ты моя опора».

Я встала.

– Знаете, – произнесла, – если бы вы честно сказали: «Я помогаю Никите, потому что ему хуже», я бы, может, и поняла. А так… – покачала головой, – простите, я пока не могу.

Телефон, как назло, завибрировал в кармане. «Бабуля», настойчиво мигнул экран. Я глянула на лежащую на столе трубку Валентины Дмитриевны.

– Если вы хотите со мной поговорить – звоните маме, – сказала я. – Со мной пока… пауза.

Дома я заблокировала её номер. Ночью лежала, уткнувшись лицом в подушку, и слышала, как из кухни доносится мамин привычный саркастичный голос: «Ну что? Дожила?».

Месяц я жила на автомате. Работала, возвращалась домой, утыкалась в сериалы. Любые попытки Никиты прийти ещё раз пресекались на лестничной площадке: «Тебе тут нечего делать. И вообще, я никакого братца не заказывала».

Потом позвонил незнакомый номер:

– Это нотариус Погодин, – сухо представился мужской голос. – Вам нужно подойти по поводу наследственного дела по Лидии Дмитриевне Григорьевой.

У меня в голове шумело. В такие моменты всегда хочется сказать какую‑нибудь пафосную фразу, а получается только:

– Что?

– Ваша бабушка умерла, – повторил голос, как будто я должна была знать. – Она указала вас в завещании. Надо оформить.

На похороны я попала задним числом – уже к свежей насыпи. Никита сказал, что хоронили её почти без людей: его мать, он, двое соседей, мама…

Я стояла перед крестом с потемневшей табличкой и вспоминала, как хлопнула дверью её квартиры.

В завещании значилось: «Софье Олеговне завещаю свою двухкомнатную квартиру». Без объяснений. Но к завещанию был приложен конверт.

В письме бабушка знакомым почерком писала: «Комнату я помогла купить Никите при жизни. Ты злишься и имеешь право. Но квартиру оставляю тебе. Не потому что люблю больше, а потому что ты и так всегда всё вытягивала сама. Пусть хоть в этот раз не тяжело. Никиту… не бросай. Он тоже из нашей крови, как ни крути».

Я читала и понимала, что ненавистная фраза про «свою рубашку» работает в обе стороны. Для неё Никита был «своей рубашкой» в смысле сыновьей вины, я – внущина опора. Она дернулась туда, где больше болело. Неловко, по‑стариковски прямолинейно, но по‑своему честно.

На кладбище Никита вышел из тени деревьев, такой же растерянный, как в первый раз перед нашей дверью.

– Я тут раз через день, – сказал. – Бабушка… много для меня сделала.

Я молча протянула ему письмо. Он прочитал, сжал губы:

– Она… всё время за вас беспокоилась. Говорила: «Софка сильная, но перегнуть тоже может».

Мы долго сидели на скамейке у могилы. Не как «объединённая семья», без мелодраматичных объятий. Просто двое людей, у которых вдруг совпали части пазла.

Наверное, в идеальной картинке бабушка должна была при жизни собрать нас всех за своим столом и всё объяснить. Но жизнь у неё так и не стала идеальной картинкой, и решения она принимала криво, из того, что было. Мне нужно было время, чтобы перестать видеть в её поступке только предательство.

Ключ от той самой двухкомнатной я крутила в руках ещё долго, прежде чем решилась заехать в пустую квартиру. На кухне стояли её чашки, в книжном – те самые романы, под которыми я читала в детстве. Запах пирогов давно выветрился, но привычка говорить вслух осталась.

– Ну что, баб, – сказала в пустоту, – будем как‑то заново знакомиться.