Я в туалет в валенках хожу, а муж мечтательно планы строит

Два года мы с Володей откладывали на квартиру. Два года жили на съёме, считали каждую копейку, отказывали себе во всём. Каждый месяц смотрела на сумму на счету и понимала — ещё лет пять, не меньше. А цены на недвижимость растут быстрее, чем наши накопления.

Когда умер Володин отец, я, честно сказать, даже не подумала про наследство. Знала, что отношения у них были сложные. Владимир ездил к нему редко, возвращался хмурый, молчал весь вечер. Отец последние годы жил один, выпивал. Мы на похороны потратились, поминки организовали — какие уж тут мысли о выгоде.

А потом муж приехал из деревни с новостью: дом теперь наш.

— Лид, а давай туда переедем?

Я чуть чайник не выронила.

— Вова, ты серьёзно? Это же два часа до работы в одну сторону. И в каком он состоянии?

— Да разберёмся. Зато аренду платить не будем. Это пятнадцать тысяч в месяц, соображаешь? За год — сто восемьдесят тысяч чистой экономии.

Математика была железная. А вот всё остальное...

Я сопротивлялась недели две. Ездила смотреть дом — сердце упало. Покосившееся крыльцо, мутные окна, запах сырости и чего-то кислого. Туалет на улице, вода из колонки. Но Володя смотрел на это совсем другими глазами, будто видел что-то, недоступное мне.

В конце концов согласилась. Временно, сказала я себе. Год потерпим, зато потом рывок сделаем.

Первый месяц я только убирала. Вымела мусор, отмыла полы, выбросила старые вещи. Это было даже терапевтично — видеть, как пространство преображается. Я почти начала верить, что всё получится.

А потом пришла осень.

В окна дуло так, что занавески шевелились. Входная дверь перекосилась и не закрывалась нормально. А печка... Володя затопил её, и дым пошёл в комнату. Печник, которого вызвали, покачал головой и назвал сумму, от которой у меня потемнело в глазах.

Мы переложили печку. Потом заменили окна — старые деревянные рамы буквально рассыпались в руках. Потом чинили крыльцо, потому что одна ступенька провалилась под Володей. Каждый раз я мысленно вычитала из нашего квартирного фонда. Экономия на аренде съедалась ремонтами.

На работе коллеги смотрели на меня с сочувствием. Наташка из бухгалтерии как-то прямо спросила: «Лид, ты в порядке? Осунулась вся». Я отшутилась, мол, дачная жизнь. Не рассказывать же, что утром грела воду в кастрюле, чтобы умыться, а до этого притащила её с колонки. Или что позавчера проснулась от холода в четыре утра — дрова прогорели, а Володя уехал на подработку.

Зима выдалась холодной. Я вставала в пять утра, чтобы успеть на автобус. Возвращалась затемно. Туалет на улице в минус двадцать — это отдельный вид испытания, о котором я даже говорить не хочу. Мылись у соседки бабы Клавы за символическую плату — она пускала нас в свою баню по субботам.

Однажды в январе автобус сломался на полпути. Мы простояли на трассе сорок минут, пока не пришёл другой. Я приехала на работу с обмороженными пальцами, опоздала на совещание, получила выговор от начальника. Сидела потом в туалете и плакала — от обиды, от усталости, от ощущения, что жизнь катится куда-то не туда. Позвонила Володе, хотела всё высказать, но он так обрадовался моему звонку, начал рассказывать, что договорился с соседом о досках для веранды почти даром — и я промолчала.

— Лида, я тут подумал... А может, ну её, эту квартиру? Останемся здесь насовсем.

Я посмотрела на него так, будто он предложил переехать на Марс.

— Вова, ты это серьёзно? У нас туалет на улице!

— Так пристроим. Ванную тоже можно сделать. Постепенно, потихоньку. Зато своё, без кредитов.

— Это же сотни тысяч! Крыша скоро потечёт, фундамент проседает, проводку менять надо...

— Не сразу же всё. Год-два откладываем — делаем ванную. Потом крышу. Потом...

Он говорил, а я смотрела на стены с облупившейся штукатуркой и считала годы. Ванная — два года. Крыша — ещё три. Фундамент, проводка, отделка... Мне сорок будет, когда мы закончим. Если закончим. А ведь там ремонт по второму кругу может пойти.

— Участок-то какой, Лид! Двадцать соток. Яблони посадим, теплицу поставлю. Машину купим — и до работы нормально будет добираться. Баню свою построим...

Я видела, как он изменился за эти месяцы. По выходным вставал с рассветом, что-то пилил, строгал, чинил. Возился с инструментами, которые остались от отца, — старыми, ржавыми, но он их наточил, смазал, привёл в порядок. Нашёл на чердаке отцовские чертежи какой-то беседки, сидел над ними вечерами. Будто через этот дом пытался восстановить что-то, что было потеряно много лет назад. Связь, которой не случилось при жизни.

Я молчала. Машину. Баню. А сейчас я хожу в туалет в тулупе и валенках.

Ночью лежала без сна и думала: если продать этот дом, даже в таком состоянии — тысяч шестьсот-семьсот дадут за участок. Плюс наши накопления — уже первый взнос на ипотеку. Нормальную квартиру в нормальном доме. С горячей водой. С туалетом. С дорогой до работы в полчаса. Да, кредит — но понятный, конечный. Десять лет — и своё жильё.

А здесь — бесконечный ремонт. Всегда будет что-то, требующее денег. Всегда будет «потом», «когда накопим», «в следующем году».

Но как сказать это Володе? Для него этот дом — не просто стены. Это что-то про отца, про детство, про корни, которых у него больше нигде нет. Я вижу, как он смотрит на яблоню во дворе, как трогает старый забор, как иногда замирает на пороге.

Продать — значит признать, что отец оставил ему не подарок, а обузу. Володя к этому не готов.

А я не готова прожить ещё пять лет, бегая до туалета по морозу.

И как нам найти решение, которое устроит обоих, — я просто не знаю.