Я веду таблицу того, кто помогает родителям. Брат об этом не знает

Таблица появилась в ноябре. Называется «Участие», там три столбца: дата, что сделано, кто. 

Я веду её уже восемь месяцев. Брат не знает. Родители не знают. Мой муж знает, потому что однажды заглянул в экран, но предпочёл сделать вид, что не видел — у него хороший инстинкт самосохранения.

Я понимаю, как это звучит. Но позвольте объяснить.

Нас двое: я, Варя, тридцать четыре года, и мой брат Роман, тридцать один. Мы выросли в одной квартире, ели одну гречку, смотрели одни мультики и одинаково боялись папиного взгляда когда приносили плохие оценки. 

Мама у нас — Светлана Борисовна, шестьдесят три года, работает через раз, потому что колено, давление и «ну всё же нормально, Варь». Папа — Борис Николаевич, шестьдесят шесть, на пенсии, чинит всё подряд в квартире и делает вид, что ему не нужна помощь, пока не позвонит и не скажет голосом человека, которому очень нужна помощь: «Слушай, тут такое дело».

Роман живёт в пятнадцати минутах от них. Я — в сорока. Это важная деталь, которую Роман при каждом удобном случае не упоминает, но как-то так получается, что она висит в воздухе.

— Рома, она записалась три недели назад.

— Мне никто не говорил.

— Мама говорила.

— Мама мне не говорила.

Я позвонила маме. Мама сказала «ну, может, я и не говорила, не помню, не надо из этого делать историю». 

Мы с Ромой поговорили ещё раз, уже горячее, он сказал что-то про то, что он помогает, просто не отчитывается, я сказала что-то про то, что мне бы тоже хотелось это видеть, он обиделся, я обиделась. Повесили трубки. Помирились через неделю, сделав вид, что разговора не было.

Примерно так это работает у нас всегда.

К ноябрю счёт в моей голове накопился до состояния, которое требовало структуры. Отсюда — таблица.

За восемь месяцев в столбце «Варя» было: отвезла маму на три приёма к врачу, разобралась с документами на налоговый вычет (два вечера, три звонка на горячую линию, один нервный срыв над сканером), купила и привезла зимние сапоги потому что мама «просто посмотреть» вышла в интернет и уже выбрала, но оплатить не смогла, два раза приезжала когда папа что-то чинил и нужны были «просто руки подержать», организовала замену окна в кухне, включая поиск мастеров, переговоры и присутствие при установке.

В январе мы с Ромой случайно оказались у родителей в одно время — я приехала забрать мамины старые документы, он заехал «просто так». Мама накрыла стол, папа рассказывал что-то про соседа с третьего этажа, и всё было хорошо ровно до момента, когда мама сказала:

— Варь, спасибо тебе за то окно, я так рада, что ты занялась.

— Да не за что, — сказала я.

— Какое окно? — спросил Рома.

— Мы меняли на кухне, — сказала мама, — Варя всё организовала.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня. Что-то такое прошло между нами — не злость ещё, но уже не тепло.

— В следующий раз скажу, — сказала я ровно.

Рома кивнул. Папа что-то сказал про соседа. Тема закрылась.

Но вечером Рома написал мне: «Варь, у тебя есть ощущение, что ты считаешь?»

Я смотрела на это сообщение минуты три.

«Нет», — написала я.

Пауза.

«Окей», — написал он.

Следующий разговор случился в феврале, по телефону, без повода — просто накопилось.

Я сказала, что мне иногда кажется, что я одна занимаюсь родителями.

Рома сказал, что это несправедливо, потому что он занимается, просто не докладывает об этом каждый раз.

Я сказала, что я тоже не докладываю, но при этом вещи делаются.

Он сказал, что и он делает вещи.

Я спросила — какие.

Он помолчал и начал перечислять: отвёз папу в автосервис, разобрался с его телефоном когда тот завис, купил им новый чайник потому что старый сломался.

— Вот именно, — сказал он, и в этом «вот именно» было столько всего, что я даже растерялась.

— Ты считаешь, что это выравнивает?

— Я считаю, что ты ведёшь счёт и делаешь вид, что не ведёшь.

Пауза.

— А ты не ведёшь?

— Нет.

— Тогда откуда ты знаешь, что делаешь достаточно?

Он снова помолчал.

— Варь, я просто знаю.

— Это очень удобно — знать без доказательств.

— А твои доказательства — это что, список?

Я не ответила.

— Варь.

— Рома, давай потом.

Потом наступило через десять дней. Снова сделали вид.

В марте папа позвонил нам обоим — не вместе, по отдельности — и сказал, что надо разобрать кладовку, там накопилось лет за двадцать, одному не справиться. Я договорилась на субботу. Приехала в десять. Рома приехал в десять пятнадцать.

Папа стоял рядом и время от времени говорил «это не выбрасывать» про абсолютно все вещи. Мама приносила чай и уходила, потому что вид выбрасываемых вещей действовал на неё как-то нехорошо.

В какой-то момент Рома вытащил коробку с нашими старыми кассетами и сказал: «О».

— Выбрасываем? — спросила я.

— Пап, у тебя же нет кассетника.

— Есть, — сказал папа.

Мы оба посмотрели на него.

— В другой кладовке, — сказал папа.

Рома поставил коробку обратно. Я поставила обратно всё, что держала в руках. Мы переглянулись — и засмеялись одновременно, потому что другой реакции не было.

Папа обиделся и ушёл на кухню.

Потом мы сидели втроём за столом — папа отошёл, мама где-то гремела посудой — и Рома сказал, не глядя на меня:

— Я в декабре возил маму на анализы. Она просила не говорить, что сама справляется. Ты не знала?

— И в октябре чинил им роутер, ты была в отпуске.

— Не знала.

— Вот, — сказал он. Не торжествующе, просто.

Я помолчала.

— Рома, я веду таблицу.

Он повернулся.

— Восемь месяцев. Кто что делает.

Пауза.

— Серьёзно?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто увидел меня немного по-другому — и непонятно было, лучше это или хуже.

— И что там?

— Девять на три. Было. Теперь не знаю.

Он кивнул медленно.

— Варь, у тебя всё нормально?

— В смысле?

— Ну, таблица. Восемь месяцев.

Я хотела сказать что-то защитное, но вместо этого подумала секунду и ответила честно:

— Наверное, не очень.

Рома налил нам обоим чай — молча, без лишних слов.

— Давай договоримся как-то нормально, — сказал он. — Кто что берёт. Чтобы ты не считала, а я не угадывал.

— Давай, — сказала я.

С кухни вышла мама и спросила, будем ли мы есть суп.

Мы сказали, что будем.

Таблицу я не удалила. Но в марте добавила четвёртый столбец — «Рома (я не знала)». Там уже три строчки.