Я вернулся в родной город, и вся родня решила, что может учить меня жизни

Я уехал в двадцать два. Диплом в руках, съёмная комната в Люблино, стажировка в компании, название которой звучало красиво, а платили — так себе. Но мне было двадцать два, и я верил, что всё получится. Город большой, возможностей много, нужно просто зацепиться.

Два года я цеплялся. Менял работы, менял квартиры, менял районы. Из Люблино переехал в Медведково, оттуда в Бутово. Каждый раз казалось — вот сейчас, вот этот оффер, вот эта вакансия, вот этот проект. 

Но не складывалось. Не потому что я плохо работал, а потому что Москва — это город, где нужно либо попасть в нужную струю, либо очень долго грести. Я грёб, но течение было сильнее.

В итоге деньги закончились быстрее, чем терпение. Аренда сжирала две трети зарплаты, на еде я экономил, на метро — нет, потому что пешком до работы два часа. 

Друзей завести не успел — те, с кем общался, тоже крутились и выживали. Девушка, с которой начал встречаться, уехала в Питер. Я остался один в съёмной комнате с обоями в цветочек и видом на парковку.

— Приезжай, — сказала она. — Комната твоя, всё на месте.

Она не спрашивала почему. Не читала нотаций. Просто сказала — приезжай. И я приехал. С одним чемоданом и ощущением, что проиграл в игру, правил которой не понимал.

Первую неделю было тихо. Я спал, ел мамину еду, приходил в себя. Устроился на работу — не по специальности, но платили стабильно. Начал привыкать обратно к маленькому городу, к коротким расстояниям, к тишине по вечерам.

А потом начались родственники.

Первой позвонила тётя Света. Голос участливый, тон заботливый — и сразу в лоб:

— Ну что, вернулся? А я ведь говорила, что нечего было ехать. Москва — это не для всех. Сидел бы здесь, давно бы уже нормально устроился.

— Ну да, ну да. А там-то что не вышло?

— Не сложилось.

— Вот я и говорю — не надо было рыпаться.

Она положила трубку довольная. Я — нет.

На следующих выходных был день рождения у деда. Собралась вся родня: дядя Витя с женой, двоюродные, троюродные, какие-то дальние, которых я вижу раз в год. Я пришёл, сел за стол, поздравил деда. Думал — может, обойдётся.

Не обошлось.

Дядя Витя подсел ко мне с рюмкой и хлопнул по плечу.

— Ну что, столичный, как жизнь?

— Нормально.

— Вернулся, значит. А мы тут с мужиками говорили — куда полез, зачем? Тут работы полно, живи себе спокойно.

— Я попробовал. Не получилось. Вернулся.

— Попробовал он. Деньги просадил, время потерял. И что в итоге?

— Ну, хорошо хоть ума хватило вернуться.

Он чокнулся со мной и ушёл. А я сидел и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не обида даже — усталость. От того, что каждый считает нужным высказаться. Каждый.

Двоюродная сестра подошла за десертом.

— Слушай, а правда, что ты в Москве в каморке жил?

— Я снимал комнату.

— Мама говорит, что ты там голодал.

— Я не голодал. Просто экономил.

— Ну, зато теперь дома. Тут хотя бы нормально.

Она сказала это с таким видом, будто утешает ребёнка, который упал с качелей. Мне двадцать четыре года. Я не упал с качелей. Я попытался и вернулся. Это разные вещи.

Но для них — одно и то же. Для них я мальчишка, который зазнался, решил, что он особенный, полез куда-то — и закономерно провалился. И теперь нужно ему об этом напомнить. Обязательно. Каждый. По очереди.

— Тебя давно не было у наших.

— Не хочу ехать.

— Почему?

— Потому что каждый раз одно и то же. Все считают своим долгом напомнить, что я вернулся. Будто я сам об этом забыл.

— Они не со зла.

— Я знаю, что не со зла. Но мне от этого не легче. Я и сам знаю, что не получилось. Мне не нужно, чтобы десять человек мне это повторяли.

— Они просто так разговаривают. Деревенская привычка — обсуждать всё.

— Это не обсуждение. Это приговор. Они уже всё решили: я неудачник, который полез не в свою лигу. И закрыли вопрос. Никто не спросил, что я там делал, чему научился, что видел. Никто не сказал — молодец, что попробовал. Все только — зачем попёрся, сидел бы дома.

— А ты хочешь, чтобы кто-то сказал «молодец»?

— Нет. Я хочу, чтобы никто ничего не говорил. Чтобы просто оставили в покое.

— Это вряд ли. Ты же знаешь наших.

— Знаю. Поэтому и не езжу.

Через месяц позвонил дед. Он редко звонит, говорит мало и по делу.

— Приезжай в субботу.

— Дед, я не хочу опять слушать, какой я дурак, что уехал.

— А кто тебе такое говорит?

— Все.

— Ну, я тебе такого не говорил. Приезжай, мне забор надо поправить. Одному тяжело.

Я приехал. Мы чинили забор молча, иногда он просил подать доску или подержать. Когда закончили, сели на крыльцо, пили чай из термоса.

— Дед, а ты как думаешь? Зря я ездил?

— Я в твои годы тоже уезжал. На Север, на стройку. Три года. Потом вернулся. Тоже все языками чесали.

— И что ты делал?

— Ничего. Жил дальше. Они поговорили и забыли. У людей память короткая — скоро у кого-нибудь другого что-нибудь случится, и будут обсуждать его.

— А если не забудут?

— Забудут. Им неинтересно помнить чужие дела. Им интересно говорить. Поговорят — и всё.

Мы посидели ещё. Я уехал вечером. Дед не сказал «молодец». Не сказал «всё будет хорошо». Но он позвал меня чинить забор, и почему-то именно это оказалось тем, что мне было нужно.

На работе дела пошли нормально. Не блестяще, но ровно. Я начал откладывать деньги, снял квартиру — маленькую, но свою. Родственники иногда звонили, я отвечал коротко, в гости не ездил. Может, дед прав — забудут. Может, нет. Но я больше не собираюсь объяснять каждому, почему уехал и почему вернулся.

Я уехал, потому что хотел попробовать. Вернулся, потому что не получилось. Между этими двумя фактами — два года моей жизни, которые принадлежат мне. Не им. И никакой дядя Витя с рюмкой не превратит это в анекдот, как бы ни старался.

Иногда по вечерам я открываю сайты с вакансиями. Не московскими — разными. Смотрю, прикидываю, читаю описания. Пока просто смотрю.

Но закладки не удаляю.