- Закрой рот и радуйся, что я тебя вообще сюда взял. Ты на этот отпуск не заработала ни копейки, - сказал муж

Живёшь себе, строишь планы, веришь в счастливое будущее, а потом оглядываешься назад и думаешь — как я могла так долго не замечать очевидного? 

С Гришей мы познакомились на вечеринке общих друзей. Он был обаятельным, весёлым, щедрым. Ухаживал красиво — цветы, рестораны, неожиданные сюрпризы. Через полтора года мы поженились, ещё через год я забеременела. Помню, как мы вместе смотрели на положительный тест, как Гриша кружил меня по комнате и говорил, что это лучший день в его жизни. Я была так счастлива.

Беременность прошла хорошо. Гриша ездил со мной на УЗИ, мы вместе выбирали кроватку и коляску. Он гладил мой живот и разговаривал с будущей дочкой. Называл её «наша принцесса». Я засыпала с улыбкой и просыпалась с ощущением, что жизнь удалась.

А потом родилась Анечка. И всё изменилось.

Нет, не сразу. Первые недели Гриша ещё пытался помогать — вставал ночью, качал кроватку, хотя делал это неохотно. Но чем дальше, тем меньше участия я от него видела. Сначала он перестал вставать по ночам: «Мне завтра на работу, а ты можешь днём поспать». Потом перестал помогать с купанием: «Это же естественно для матери, ты справишься». Потом и вовсе начал приходить с работы, ужинать и уходить в свою комнату играть в компьютерные игры.

А я? Я крутилась как белка в колесе. Кормления каждые три часа, колики, бессонные ночи, стирка, готовка, уборка. Я не помню, когда в последний раз нормально спала. Не помню, когда смотрела в зеркало и видела там не измученную тень, а себя прежнюю.

Но самое тяжёлое было даже не это. Самое тяжёлое было чувствовать себя прислугой в собственном доме.

Гриша зарабатывал хорошо, не буду врать. Но деньги — это была его территория. Себе он покупал новый телефон, игровые приставки, дорогую одежду. А когда я попросила купить мне зимние сапоги взамен прохудившихся, услышала целую лекцию о том, что я «не работаю» и должна экономить.

— Гриш, мне нужны сапоги. Старые промокают насквозь. — А что, других нет? Посмотри на балконе, там какие-то стояли. — Там осенние. Лёгкие. На улице минус пятнадцать. — Ну и что? Можешь носки тёплые надеть. Я вот тоже не каждый сезон новую обувь покупаю.

Я не стала спорить. Купила себе сапоги на последние деньги, которые остались от декретных выплат. Дешёвые, на один сезон. А через неделю увидела, как Гриша распаковывает новые кроссовки за пятнадцать тысяч. Спортивные. Хотя в спортзал он не ходил уже полгода.

Когда я пыталась заговорить о разделении обязанностей по дому, Гриша смотрел на меня как на сумасшедшую. «Ты же в отпуске, — говорил он. — В декретном, но в отпуске. А я работаю. Приходишь домой — хочется отдохнуть, а не к плите вставать».

Отпуск. Это слово стало для меня издевательством. Какой отпуск, когда я не могу сходить в туалет без того, чтобы Аня не заплакала? Какой отпуск, когда я ем стоя, одной рукой, потому что вторая качает коляску? Какой отпуск, когда последний раз я выходила из дома без ребёнка три месяца назад — на десять минут в аптеку?

Но я терпела. Убеждала себя, что это временно. Что Гриша устаёт на работе. Что когда Аня подрастёт, станет легче. Что все семьи проходят через такой период.

А потом Анечке исполнился год, и Гриша вдруг объявил, что мы едем в отпуск. В Турцию, на две недели, всей семьёй. Я обрадовалась — глупо, наивно, по-детски. Подумала, что это шанс. Что вдали от работы и бытовых забот мы снова станем близкими. Что Гриша наконец увидит, как тяжело мне приходится, и начнёт помогать.

На отдыхе ничего не изменилось. Стало только очевиднее. Гриша просыпался, завтракал и уходил на пляж. Один. Я оставалась в номере с Аней, которая капризничала из-за акклиматизации. Гриша возвращался к обеду загорелый и довольный, а я к тому времени уже успевала устать, потому что Аня не давала покоя.

Вечерами он шёл в бар, а я укладывала дочку и сидела на балконе, глядя на море, которое видела только издалека. Я пыталась предложить ему погулять вместе, посидеть в ресторане, пока Аня спит в коляске. Он отмахивался — «ты же знаешь, я не люблю с коляской».

На пятый день я не выдержала. Дождалась вечера, уложила Аню и вышла к Грише на балкон. Он пил пиво и смотрел фильм на планшете.

— Нам надо поговорить, — сказала я. — О чём? — О нас. О том, что происходит. Гриша, это не семейный отпуск. Это твой отпуск, на котором я работаю. — Что значит «работаешь»? Ты на море, в хорошем отеле, всё включено. Чего тебе не хватает? — Тебя. Твоего участия. Ты хоть раз за эти дни побыл с дочерью больше десяти минут?

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то абсурдное.

— Закрой рот и радуйся, что я тебя вообще сюда взял. Ты на этот отпуск не заработала ни копейки. Сидишь дома целый год, я один тяну семью. И вместо благодарности ты мне претензии предъявляешь?

Я помню, как внутри что-то оборвалось. Не с треском, не с болью — просто тихо отпустило. Как будто нитка, которая держала меня привязанной к этому браку, наконец порвалась.

До конца отпуска я не сказала Грише ни слова. Он этого, кажется, даже не заметил. Или заметил, но ему было всё равно.

Когда мы вернулись домой, я собрала вещи — свои и Анины — и уехала к родителям. Позвонила Грише уже оттуда, сказала, что нам нужно побыть отдельно. Он ответил, что я «снова истерю» и «скоро успокоюсь».

Он приехал через три дня. Не с цветами, не с извинениями. Приехал и заявил прямо с порога, при моих родителях:

— Хватит выкобениваться. Собирай вещи и едем домой. Или ты хочешь растить ребёнка одна?

Я посмотрела на него — на этого мужчину, которого когда-то любила, с которым мечтала состариться — и поняла, что не узнаю его. А может, он всегда был таким, просто мне понадобился год материнства, чтобы это увидеть.

— Да, — сказала я. — Хочу. Лучше одна, чем с тобой.

Он уехал, хлопнув дверью. Потом были звонки, сообщения, угрозы. Он написал, что я «сама напросилась» и на алименты могу «губу не раскатывать». Что он найдёт способ ничего мне не платить. Что я ещё приползу обратно, когда пойму, каково это — одной с ребёнком.

Может быть, будет тяжело. Даже наверняка будет. Но родители обещали помочь, мама сказала, что посидит с Аней, пока я выйду на работу. Я справлюсь.

Потому что есть вещи страшнее, чем растить ребёнка одной. Например — растить дочь рядом с мужчиной, который будет учить её, что женщина — это прислуга. Что её труд ничего не стоит. Что можно любить только на словах. Я не хочу, чтобы Аня выросла и думала, что это нормально.