- “Жаворонки” более правильные, чем “совы”, - говорила моя жена, пока у нас не родилась дочь

Я всегда считал, что любовь и уважение друг к другу — это самое важное в отношениях. Был уверен в этом на все сто процентов. Никакие бытовые мелочи, никакие несовпадения во вкусах, привычках или взглядах на жизнь не способны разрушить настоящую любовь. Так я думал. Так меня воспитали родители, которые прожили вместе тридцать лет и до сих пор смотрят друг на друга влюблёнными глазами. Мне казалось, что если два человека по-настоящему любят друг друга, они способны преодолеть абсолютно всё.

Когда мы познакомились с Настей на дне рождения общего друга, я понял — вот она, та самая. Она смеялась над моими шутками, я не мог отвести от неё глаз. Мы проговорили весь вечер, потом гуляли по ночному городу до самого рассвета, и ни один из нас не хотел расставаться. Казалось, что вся наша жизнь теперь будет проходить в этом состоянии влюблённости, в этом розовом тумане, где нет места проблемам и разногласиям.

Мы строили планы. Много планов. Мечтали о детях — обязательно двое, мальчик и девочка. Решили, что заведём кота, как только появится собственная квартира. Настя хотела рыжего, я склонялся к серому полосатому. Спорили об этом часами, но это были такие сладкие, приятные споры, после которых хотелось целоваться, а не ругаться.

Однако первые серьёзные трудности совместной жизни заставили меня усомниться в моих красивых убеждениях. И кто бы мог подумать, что виной тому станет такая, казалось бы, ерунда — несовпадение биоритмов. Ведь Настя оказалась самым настоящим жаворонком, из тех, что вскакивают с первыми лучами солнца и чирикают от счастья. А я — самая настоящая, махровая такая сова. Из тех, что оживают ближе к полуночи и готовы свернуть горы, когда нормальные люди уже десятый сон видят.

Раньше это как-то не было заметно. Мы встречались по вечерам, гуляли, ходили в кино на поздние сеансы. Я провожал её до дома, мы целовались у подъезда, и каждый возвращался в свой привычный ритм. Но стоило нам съехаться — и началось.

В первое наше совместное утро мой прелестный жаворонок поднялся на ноги в семь утра. Я это знаю точно, потому что сквозь сон слышал, как она тихонько выбралась из-под одеяла, как зашуршала тапочками по полу, как щёлкнул выключатель в ванной. Сразу оговорю, что работа у нас обоих в большей мере дистанционная — я программист, она дизайнер. То есть никакой объективной необходимости вставать в такую рань не было. Но попробуй объясни это жаворонку!

В половине восьмого улыбающаяся Настя, свежая и бодрая, словно только что вернулась с горного курорта, стояла у кровати с подносом в руках. На подносе красовались блины, варенье, чашка кофе и — надо же! — даже цветок в маленькой вазочке. Ромашка какая-то полевая, видимо, с балкона сорвала.

— Вставай, соня, я завтрак приготовила! — радостно воскликнула она таким звонким голосом, что у меня заныли зубы.

Я уткнулся головой в подушку. Глубже, ещё глубже. Встречать мир за пределами своего уютного одеяла мне совершенно не хотелось. Да я ещё не человек в это время! Я какое-то недоразумение, способное только мычать и щуриться от света. Мозг мой в семь утра работает примерно как калькулятор с севшими батарейками.

— Пять минут, солнышко, — пробормотал я любимой, пытаясь нырнуть обратно в сон.

Будь это кто-то другой, а не Настя, этот кто-то был бы немедленно послан в далёком направлении. Я бы высказал всё, что думаю о людях, которые будят других ни свет ни заря. Но своей будущей жене я, конечно же, такого сказать не мог. Всё-таки любовь, всё-таки уважение, всё-таки она старалась, завтрак готовила.

— Ты уже полчаса назад просил эти самые пять минут, — напомнила Настя, и в её голосе появились стальные нотки. — Мы же договорились.

О чём это мы договорились? Мой сонный мозг лихорадочно пытался вспомнить. Ах да, мы же решили посвятить субботу ремонту и поклеить обои в коридоре. Коридор у нас был в ужасном состоянии — прежние жильцы оставили после себя какие-то жуткие обои в цветочек, местами отклеившиеся и пожелтевшие. Мы давно собирались это исправить. Но не с самого же утра начинать? Кто вообще клеит обои в восемь утра в субботу?

— Олег, это уже не смешно! — загремела Настя у меня над ухом. Поднос она куда-то поставила и теперь нависала надо мной, уперев руки в бока. — Завтрак уже готов, и между прочим, остывает. Я встала в семь, чтобы всё приготовить. Блины пекла! Это неуважение ко мне, в конце-то концов!

— А мучить меня ни свет ни заря — это уважительно, по-твоему? — пробормотал я и с огромным трудом сел на кровати. Голова гудела, глаза слипались, мир казался несправедливым и жестоким местом.

Недовольная Настя сунула мне поднос, на котором ещё дымился восхитительный завтрак. Блины были идеальные — золотистые, ажурные, с маслом и мёдом. Когда моя егоза умудрилась уже и блинов напечь? Сколько она вообще не спала?

Я обожаю блины. Особенно с мёдом. Это моё любимое лакомство с детства. Вот только в такую рань мой организм ещё спал вместе с желудком и всеми остальными органами, отвечающими за пищеварение. Есть в полвосьмого утра — это для меня примерно как есть в три ночи для нормального человека. Организм просто не понимает, что от него хотят.

И мне пришлось чуть ли не силком запихивать в себя эти прекрасные блины. Каждый кусок стоял комом в горле. Я жевал, глотал и ненавидел весь мир. А Настя сидела напротив и смотрела на меня с таким выражением лица, словно я был неблагодарной свиньёй, не оценившей её труды.

Как прожил я то утро, даже толком не вспомню. Всё слилось в какой-то мутный туман из обойного клея, рулонов, стремянки и криков Насти. Я клевал носом и делал работу кое-как. Обои ложились криво, стыки не сходились, клей капал на пол. А бодрая Настя носилась вокруг меня и сердито покрикивала, обвиняя в том, что я делаю работу тяп-ляп.

— Олег, ты что творишь?! Смотри, вот тут пузырь! И тут! Да разуй глаза уже наконец!

— Я пытаюсь, — мычал я в ответ.

— Плохо пытаешься! Мы так до вечера провозимся!

И лишь к обеду, часам к двенадцати, я наконец «разгулялся». Проснулся по-настоящему, почувствовал себя человеком. Руки стали слушаться, глаза — видеть, мозг — соображать. Дело пошло быстрее. Но Настя к тому времени уже устала и смотрела на меня волком.

В тот день я решил чётко и внятно объяснить любимой, что убить сову во мне невозможно. Это не каприз, не лень, не дурная привычка. Это физиология. Биология. Наука, в конце концов! Я прочитал ей целую лекцию о хронотипах, о том, что жаворонки и совы существуют объективно, что это связано с работой определённых генов и уровнем мелатонина в крови.

Однако Настя и слушать меня не хотела. Она сидела с таким скептическим видом, словно я рассказывал ей про плоскую Землю или рептилоидов в правительстве.

— Все эти ваши «совы» — просто оправдание для ленивых людей, — заявила она. — Мои родители всю жизнь вставали в шесть утра, и ничего. Нормальные люди.

— Твои родители — жаворонки, — попытался объяснить я. — А я — сова. Это разные типы людей.

— Ерунда! — отрезала Настя. — Надо просто взять себя в руки и перестроиться. Ложиться раньше — вставать раньше. Элементарно.

Почему-то она искренне считала, что жаворонки более «правильные», чем совы. Что вставать рано — это добродетель, а сидеть до ночи — порок. В тот момент глядел я на своего красивого жаворонка с её пшеничными волосами и голубыми глазами — и казалась она мне злющим грифом, методично выклёвывающим мою печень. Прометей, наверное, так же себя чувствовал.

С обоями мы в тот день кое-как справились. Коридор стал выглядеть прилично, хотя пару косяков я всё-таки допустил по утренней сонливости. И, конечно же, помирились. Поцеловались, обнялись, сказали друг другу ласковые слова. Я думал — ну всё, недоразумение позади, теперь заживём.

А вечером я решил разобрать шкаф. Там скопилось столько хлама за время переезда, что открывать его было страшно. Вещи грозили вывалиться лавиной при малейшем прикосновении. Я чувствовал прилив сил — как раз то самое вечернее оживление, которое накатывает на сов после девяти вечера. Энергия била ключом, хотелось действовать.

Но как только я направился к шкафу с решительным видом, Настя меня остановила.

— Нет, Олеж, спать пора, — сказала она и сладко зевнула. Глаза у неё уже слипались.

— Да я не усну сейчас, — возразил я. — У меня самый продуктивный период! Так что давай займусь шкафом, а ты отдыхай. Разбужу — не буду.

— Ты будешь мне мешать! — возмутилась Настя и снова зевнула, прикрывая рот ладошкой. — Свет же включишь, да и шуметь будешь. Вещи перекладывать, дверцами хлопать.

— Я оставлю приглушённый свет, — пообещал я. — Включу торшер в углу, и всё. И постараюсь быть тихим, как мышка.

Настя помотала головой. Она была непреклонна. Заявила, что в десять вечера не позволит мне шуметь. Что ей завтра рано вставать — как обычно, в семь. Что нормальные люди в это время готовятся ко сну. И вообще, чтобы рано вставать, надо рано ложиться. Это же элементарная логика!

— Да, но я не хочу рано вставать, — возразил я, начиная закипать. — И это не мой каприз, пойми ты наконец! Ну плохо я себя чувствую в первой половине дня, физически плохо! Голова тяжёлая, соображаю с трудом. Поэтому предпочитаю просыпаться позже, когда организм сам готов к бодрствованию. Однако и ложиться я тоже не хочу рано, ведь вечером и ночью у меня возрастает активность. Это моё лучшее время! Я в это время код пишу лучше, чем когда-либо. А ещё...

Пока я что-то горячо объяснял Насте, она успела переодеться в пижаму с зайчиками, нырнуть под одеяло и устроиться поудобнее. Но самое удивительное, что после слова «ещё» я услышал её ровное мерное сопение. Она уснула! Прямо посреди моей пламенной речи!

Я стоял посреди комнаты как дурак. С поднятым указательным пальцем и незаконченной фразой. Моя аудитория мирно посапывала, игнорируя все мои аргументы.

Таких споров у нас было очень много. Почти каждый день. Иногда это были мелкие стычки — недовольный взгляд, брошенное сквозь зубы «опять ты до ночи сидел». Иногда — очень жёсткие конфликты, из которых, казалось, не было никакого выхода. Крики, слёзы, хлопанье дверьми.

Настя упорно твердила, что быть совой — неправильно, ненормально, вредно для здоровья и вообще признак распущенности. Она притаскивала мне статьи из интернета про пользу раннего подъёма. Показывала цитаты успешных людей, которые якобы все до единого встают в пять утра. Приводила в пример своих родителей, своих коллег, каких-то мифических знакомых, которые «перестроились и теперь счастливы».

Она даже не пыталась войти в моё положение. Для неё это было так просто — встал рано, лёг рано, делов-то! Почему я не могу сделать элементарное усилие ради наших отношений?

— Мы никогда не сможем нормально жить из-за этих дурацких биоритмов! — плакала жена после очередной ссоры, размазывая слёзы по щекам.

— Прекрасно можем, — уговаривал я любимую, обнимая её за плечи. — Просто не надо дёргать друг друга. Ты живёшь в своём ритме, я — в своём. Утром ты занимаешься своими делами, пока я сплю. Вечером я занимаюсь своими, пока ты спишь. Что тут сложного?

— Нет! — качала головой Настя, отстраняясь от меня. — Так не бывает! Семья должна жить в одном ритме. Я считаю, что ты должен взять себя в руки и перестроиться. Сделать это ради меня, ради нас!

Но я не мог перестроиться. Поверьте, я пытался. Ставил будильник на семь, заставлял себя вставать. И потом весь день ходил как зомби, ничего не соображая и на всех огрызаясь. К вечеру приходил в себя — и не мог уснуть до двух ночи. А утром — снова будильник, снова мучения. Через неделю такого режима я был готов лезть на стену.

Отношения между нами медленно, но верно двигались к концу. Мы всё реже смеялись вместе, всё реже обнимались просто так. Каждое утро начиналось с напряжения, каждый вечер заканчивался недовольством. У нас уже было подано заявление в ЗАГС — мы планировали свадьбу через три месяца. Но мы оба понимали, что скорее всего регистрировать брак нам не придётся. Какой смысл жениться, если мы не можем ужиться под одной крышей?

Я уже начал подыскивать себе съёмную квартиру. Просматривал объявления, прикидывал бюджет. Настя, кажется, тоже что-то искала — я видел вкладки на её компьютере. Мы не обсуждали это вслух, но развод — ещё до свадьбы — висел в воздухе как неизбежность.

В тех условиях новость о беременности Насти была абсолютно не радостной. Это ведь большое несчастье — рожать ребёнка в семье, где разрыв практически неизбежен. Растить дитя в атмосфере постоянных конфликтов. Я смотрел на тест с двумя полосками и не знал, что чувствовать. Радость? Страх? Отчаяние?

Настя плакала. Я молчал. Мы сидели на кухне друг напротив друга и не знали, что делать дальше. Впервые за долгое время мы оба молчали — без упрёков, без обвинений. Просто молчали, придавленные грузом ответственности.

И всё же мы взяли себя в руки. Ради будущего ребёнка. Мы предприняли ещё одну, последнюю попытку наладить отношения. Договорились не кричать друг на друга. Договорились искать компромиссы. Договорились хотя бы попытаться.

Я очень старался. Честное слово, я выкладывался на все сто. Даже пытался перестроить эти чёртовы биоритмы — вставал пораньше, ложился пораньше, глотал мелатонин на ночь. Всё ради того, чтобы беременность у Насти протекала спокойно, без нервов и скандалов.

К счастью, беременность изменила многое. Жена — мы к тому времени всё-таки расписались, тихо и скромно, без пышной свадьбы — в своём положении спала очень много и часто. Гормоны делали своё дело. Она могла задремать посреди дня, уснуть сразу после ужина, проспать до десяти утра в выходной. И больше не клевал её жареный петух с требованием вскочить в шесть утра и бегать как заведённый веник по всей квартире.

— Как ты можешь столько спать? — спрашивала она сама себя с удивлением, потягиваясь в постели.

— Добро пожаловать в мир сов, — усмехался я.

А потом случилось настоящее чудо. Родилась наша дочь Алёнка. Маленькое розовое создание с папиными глазами и маминым носиком. И эта крошка категорически, наотрез, принципиально не желала спать ночью! Она орала с десяти вечера до четырёх утра. Успокаивалась только под утро и засыпала крепким сном — вот как её отец, то есть я.

Первые ночи Настя пыталась справляться сама. Вставала к дочери, качала, кормила, укачивала. Но к утру она была как выжатый лимон. Серое лицо, круги под глазами, трясущиеся руки. Она — жаворонок — физически не могла функционировать ночью. Её организм просто отказывался работать в тёмное время суток.

— Давай я, — сказал я однажды. — Иди спи. Я всё равно не усну раньше двух.

И я взял ночные дежурства на себя. Качал Алёнку, менял подгузники, носил на руках, пел песенки. Мне было легко — я же сова! Ночью я чувствовал себя бодрым и полным сил. А утром, когда дочка наконец засыпала, я укладывался рядом с ней и спал до полудня. Настя к тому времени уже просыпалась, полная энергии, и брала смену.

Вот тогда-то и оценила Настя во мне сову. По-настоящему оценила. А ещё зауважала. Даже благодарна была — искренне, от всего сердца.

— Прости меня, — сказала она однажды утром, когда я, сонный, сдавал ей Алёнку. — Я была неправа. Совы — это не лень. Это просто... другой режим.

— Принимается, — улыбнулся я и поцеловал её в лоб.

Вот так и живём мы теперь своей маленькой семьёй. Жаворонок встаёт с рассветом, сова бодрствует до полуночи, а между нами — маленький совёнок, который потихоньку учится спать по ночам. Но пока не очень получается. Гены, что поделаешь.

Мы счастливы. По-настоящему счастливы. И теперь я точно знаю: любовь действительно способна преодолеть всё. Даже несовпадение биоритмов. Просто иногда для этого нужно немного терпения и один маленький совёнок.