Жена над собой измывается, а я не могу понять - зачем?

Мы с Ниной женаты десять лет. Сынишке нашему, Артёмке, уже семь. Казалось бы, жизнь устоялась, всё понятно. Но есть одна вещь, которую я за десять лет так и не смог понять.

Нина всегда была красивой. Ещё когда мы познакомились — я сразу это заметил. Ухоженная, аккуратная, с мягкой улыбкой. Я влюбился. Женился. Думал, что знаю свою жену.

Но последние года три что-то изменилось.

Началось с малого. Сначала она стала вставать на полчаса раньше, чтобы «привести себя в порядок». Потом появились какие-то баночки, тюбики, сыворотки. Потом — записи к косметологу. А потом я вообще перестал понимать, что происходит.

Вчера прихожу с работы. Нина сидит на кухне, к лицу прижимает пакет со льдом.

— Что случилось? — спрашиваю. — Упала? Ударилась?

— Нет, — говорит. — Была на процедуре. Мезотерапия.

— Это что?

— Уколы. В лицо. Для молодости кожи.

Я смотрю на неё. Лицо красное, припухшее. Глаза слезятся.

— Больно было?

— Очень. Но красота требует жертв.

Я молча достаю из холодильника суп, грею. Сажусь есть. Думаю.

Вот объясните мне: зачем? Зачем добровольно идти туда, где тебе будут втыкать иголки в лицо? Я бы от такого бегал, как от огня. А она — сама записывается, сама платит деньги, сама терпит. А потом сидит с пакетом льда и жалуется, как ей плохо.

И ведь это только верхушка айсберга.

Есть ещё массаж. Не тот, приятный, расслабляющий. Нет. Какой-то антицеллюлитный, после которого Нина приходит вся в синяках, охает при каждом движении и неделю не может нормально сидеть.

— Зачем тебе это? — спрашиваю.

— Ты не понимаешь. Это для тонуса кожи.

— У тебя нормальная кожа.

— Ты просто не видишь. А я вижу.

Что она там видит — загадка. Я вижу свою жену. Обычную, родную, любимую. Без всяких «проблемных зон» и «несовершенств», о которых она постоянно говорит.

Недавно подсчитал — на всё это уходит тысяч пятнадцать в месяц. Минимум. Косметолог, массажист, маникюр, какие-то маски, кремы, сыворотки. Я не жадный, деньги есть. Но пятнадцать тысяч на то, чтобы потом неделю мучиться от боли? Я бы лучше на море съездили. Или Артёмке велосипед новый купили — он давно просит.

Однажды вернулся домой раньше обычного. Нина не слышала, как я вошёл. Стоит перед зеркалом в коридоре, оттягивает кожу на лице, поворачивается то так, то эдак. Смотрит на себя — и в глазах такая тоска, будто она видит что-то ужасное. А я смотрю на неё — и вижу свою жену. Нормальную, обычную, тридцатипятилетнюю женщину. Да, не двадцать лет. Ну и что? Мне тоже не двадцать. Я вот не стою перед зеркалом и не разглядываю свои морщины с выражением приговорённого.

Артёмка тоже замечает. На прошлой неделе подошёл ко мне, спрашивает тихо: «Пап, а почему мама всегда грустная, когда на себя смотрит?» Я не знал, что ответить. Пожал плечами, сказал что-то вроде «женщины такие женщины». Но осадок остался. Семилетний ребёнок видит то, чего не должен видеть: что его мама себя не любит.

А ещё каблуки. Нина где-то решила, что в тридцать пять нужно обязательно носить каблуки. Шпильки. Десять сантиметров. Каждый день.

К вечеру она еле ходит. Спина болит, ноги гудят, на пятках мозоли. Она разувается в прихожей и буквально стонет от облегчения.

— Может, кроссовки? — предлагаю. — Или хотя бы что-то на низком ходу?

— В кроссовках я выгляжу как тётка.

— Ты — моя тётка. В смысле, жена. Мне всё равно.

— А мне — не всё равно.

В субботу утром встаю в восемь. Думал — посплю, выходной. Но нет. Нины в кровати уже нет. Нахожу её в ванной. Она уже час как не спит: завивает волосы, красится, что-то делает с бровями.

— Мы куда-то едем? — спрашиваю сонно.

— Нет. Просто хочу хорошо выглядеть.

— Для кого?

— Для тебя.

— Нин, я только проснулся. Я в трусах и майке. Мне бы кофе.

— Вот именно. Ты не стараешься. А я — стараюсь.

Она обижается. Я вижу это по сжатым губам, по тому, как она отворачивается. Ухожу варить кофе.

За завтраком молчим. Артёмка болтает про какие-то свои школьные дела, а мы с Ниной переглядываемся. Она всё ещё дуется.

Не понимаю, в чём проблема? Я её люблю. Без каблуков, без укладки, без этих её сывороток и уколов. Я полюбил её, когда она была обычной девчонкой с хвостиком и в джинсах. Я любил её беременную, когда она ходила в растянутой футболке и кроссовках. Я люблю её утром, когда она только просыпается — помятая, с растрёпанными волосами, в старой пижаме.

Мне не нужна глянцевая картинка. Мне нужна Нина. Но ей это не объяснишь.

— Ты не ценишь мои старания, — сказала она как-то.

— Ценю. Но мне было бы приятнее, если бы ты эти три часа потратила на что-то другое.

— Например?

— Ну... фаршированные перцы, например.

Она посмотрела на меня так, будто я предложил ей продать душу дьяволу.

— То есть вместо того, чтобы ухаживать за собой, я должна стоять у плиты?

— Я не это имел в виду...

— Нет, я поняла. Тебе нужна кухарка, а не красивая жена.

— Нин, я просто люблю твои перцы. И тебя. Любую.

Но она уже хлопнула дверью. Донести свою мысль у меня не получилось, да и начал я как-то криво, признаю.

Позже, конечно, помирились. Она всё равно сделала укладку и накрасилась. Я всё равно не заметил разницы с предыдущей укладкой. Она всё равно обиделась.

Такой у нас круговорот.

Иногда я думаю: может, это я чего-то не понимаю? Может, для женщин это действительно важно? Может, ей нужно чувствовать себя красивой, и дело вообще не во мне?

Но тогда зачем жаловаться? Зачем охать от боли после массажа, зачем стонать от усталости после каблуков, зачем сидеть с пакетом льда после уколов — и при этом записываться на всё это снова и снова?

Я не понимаю.

Вчера вечером лежим в кровати. Нина уже без макияжа, волосы собраны в простой пучок. Уставшая. Обычная.

— Нин, — говорю.

— М?

— Ты красивая.

— Ты это просто так говоришь.

— Нет. Правда. Вот такая — красивая.

Она молчит. Потом отворачивается к стене.

— Ты не понимаешь, — говорит глухо. — Ты мужчина. Вам можно стареть. А нам — нельзя.

— Кто так решил?

— Все так решили. Посмотри вокруг.

Я не знаю, что на это ответить. Лежу, смотрю в потолок. Рядом — женщина, с которой я прожил десять лет. И кажется, будто между нами стена. Она говорит на каком-то языке, которого я не знаю. Я говорю на своём — она не слышит.

Засыпаем порознь. Каждый на своей стороне кровати.

Утром она снова встанет в шесть. Снова накрасится. Снова наденет эти проклятые каблуки. Вечером будет жаловаться, что всё болит. Я снова скажу, что она и так красивая. Она снова не поверит.

И так — изо дня в день.

Я люблю свою жену. Но иногда мне кажется, что она любит какую-то другую себя — ту, которой нет. И гонится за ней, как за тенью. А я стою рядом и смотрю, как она себя изматывает. И ничего не могу сделать.

Наверное, так и выглядит брак после десяти лет. Любишь человека. Живёшь с ним. И совершенно, абсолютно, безнадёжно его не понимаешь.

А ещё я заметил, что перестаю Нину слушать, потому что мозг не хочет воспринимать очередные жалобы на проблемы, которые она сама себе создаёт. Вот это уже плохой звоночек.