Жена не умеет тратить деньги на себя и меня это очень беспокоит

Первый раз я заметил это ещё на втором месяце наших отношений. Купил Кристине серьги — ничего особенного, серебро с небольшими топазами, просто увидел в витрине и подумал, что ей пойдёт. Когда протянул коробочку, она как-то странно замерла. Потом, конечно, улыбнулась, поблагодарила, но сразу начала:

— Саш, ну зачем, не надо было тратиться... Сколько они стоили? Это же дорого наверняка...

Я тогда решил — скромничает. Мне даже понравилось: не избалованная, не требует золотых гор. Редкость по нынешним временам.

Мы поженились через полтора года. И вот тут я начал понимать, что дело не в скромности.

Перед её первым днём рождения в браке я решил подойти к вопросу основательно. Спросил напрямую — что хочешь?

— Давай кофемашину купим, — сказала она. — Наша уже барахлит.

— Кристин, я про подарок тебе. Лично тебе.

— Ну вот кофемашина и будет подарок. Хорошая, нормальная. Тысяч за пятьдесят можно взять, которая и капучино делает.

Я купил кофемашину. И кроссовки, которые она как-то рассматривала и примеряла в торговом центре. Кофемашина была принята благосклонно — ещё бы, она же «в дом». А вот кроссовки...

— Восемь тысяч? За кроссовки? Саша, у меня есть кроссовки. Где чек?

— Какой чек? Это подарок.

— Там же четырнадцать дней на возврат. Я завтра сама съезжу.

Я тогда ещё пытался хитрить. На Новый год купил ей кашемировый свитер — мягкий, тёплый, красивого пыльно-розового цвета. Специально не сохранил чек и срезал все бирки. Думал: ну всё, теперь не вернёт. Кристина посмотрела на свитер, потом на меня, и я видел, как в её глазах промелькнула паника.

Она носила его ровно три раза — под мои пристальные взгляды. А потом свитер переехал на дальнюю полку шкафа. Я как-то спросил, почему не надевает. «Жалко, — сказала она. — Хорошая вещь, испорчу ещё». Кашемировый свитер, купленный, чтобы носить, лежит и ждёт непонятно чего.

У нас нормально с деньгами. Даже хорошо. Я это специально подчёркиваю, потому что её поведение выглядело бы логично, живи мы от зарплаты до зарплаты. Но мы не живём так. Мы можем позволить себе и кофемашину, и лишние кроссовки, и поездку на море, и что угодно в разумных пределах. Но Кристина продолжает вести себя так, будто каждая потраченная на неё лично копейка — это преступление против семейного бюджета.

При этом на других она тратит легко. На меня — пожалуйста: хорошие рубашки, дорогой парфюм на двадцать третье февраля, качественные кроссовки для бега. На племянников — коробки игрушек, на подруг — продуманные подарки, на родителей — вечные переводы «на лекарства».

Как-то я пожаловался друзьям. Димка, мой коллега, посмотрел на меня как на идиота:

— Брат, да ты под счастливой звездой родился! Моя каждый месяц список на два листа составляет, а твоя сама отказывается. Радуйся и ни в чём себе не отказывай!

Но я не мог радоваться. Потому что видел, как она смотрит на витрины. Как трогает какой-нибудь шарф или книгу, а потом быстро отдёргивает руку и идёт дальше. Как покупает себе самый дешёвый крем, хотя могла бы любой. Это не экономность. Это что-то другое.

Разгадка пришла, когда мы поехали к её родителям на майские. Её мать — женщина резкая, из тех, кто всегда знает, как надо жить. За три дня я услышал достаточно.

«Кристина, ты опять транжиришь? Это платье новое? Что значит "со скидкой"? У тебя шкаф забит!»

«В наше время о себе не думали, о семье думали».

«Вот я за сорок лет брака ни разу у отца ничего для себя не просила».

Её отец при этом спокойно покупал себе удочки, инструменты, какие-то приспособления для машины. Это было нормально. А мать за сорок лет — «ни разу ничего для себя».

И дочь, судя по всему, усвоила урок на отлично.

Позже, уже дома, Кристина рассказала мне кое-что из детства. Не специально — просто вспомнила к слову. Ей было лет десять, когда она скопила карманные деньги и купила себе заколку с блёстками. Красивую, как ей тогда казалось. Мать увидела и устроила скандал на полчаса: «У нас денег нет нормально поесть, а ты на ерунду тратишь! Эгоистка!» Заколку заставили вернуть в магазин. Кристина рассказывала это спокойно, даже с улыбкой — мол, ерунда, детские обиды. Но я видел, как она машинально потёрла запястье, пока говорила. И я подумал: сколько таких заколок было? Сколько раз ей объяснили, что хотеть что-то для себя — стыдно?

Я пытался поговорить. Осторожно, без нажима. 

— Кристин, — начал я, — ты когда последний раз покупала что-то для себя? Не в дом, не продукты, не подарок кому-то — а себе?

Она задумалась. Честно пыталась вспомнить.

— Ну... Колготки на прошлой неделе.

— Колготки — это расходник. Я про что-то... просто приятное. Для радости.

— А зачем? У меня всё есть.

У неё нет половины того, что она хотела бы иметь. Я же вижу. Но она даже себе не разрешает хотеть.

И вот я сижу и думаю: как это исправить? Я не психолог. Я не могу влезть к ней в голову и переписать то, что записывали двадцать пять лет. Каждый раз, когда я дарю ей что-то, я вижу сначала радость — настоящую, детскую, — а потом, через секунду, как опускается эта заслонка. Вина. Тревога. «Не надо было».

Может быть, надо предложить ей сходить к психологу. Может быть, она пошлёт меня куда подальше с такими предложениями. Может быть, пройдут годы, прежде чем что-то сдвинется.

Но я не готов смотреть, как она всю жизнь считает себя недостойной простого подарка.

Потому что это — не скромность. Это — рана. И я бы очень хотел, чтобы она однажды позволила ей затянуться.