Жена обвинила сына, что он ей молодость испортил своим появлением

Люба с Федей ругаются из-за посуды с тех пор, как он пошёл в школу. Сначала из-за тарелки, не донесённой до раковины, потом из-за кружек под кроватью, теперь из-за всего сразу. И сыну хоть кол на голове теши, ничего не меняется - как забивал на эту посуду, так и забивает. 

Федьке двадцать один, он доучивается последний год в колледже на электромонтажника, подрабатывает в пункте выдачи и в такси на моей машине по выходным. Деньги у него свои есть, на мелочи у нас не просит. А вот с бытом беда. Сковородку замочит и забудет на два дня, мусор вынесет, если трижды напомнить.

Люба у меня работает продавцом в продуктовом, смена по двенадцать часов на ногах. Приходит, и ещё на ней весь дом: ужин, стирка, все эти бумажки за квартиру. Я, конечно, помогаю, но у меня работа с ненормированным графиком, поэтому иногда прихожу домой уже ночью, так что ни с ужином, ни с посудой помочь не могу. 

Жену же злит не столько сама посуда, сколько то, как Федя на всё это смотрит. Как будто чистые полотенца в ванной сами вырастают. Она и правда всю жизнь на нас положила, это я знаю лучше всех. Я двадцать лет кручу баранку, по сменам, а она и Федьку растила, и мою маму последние годы досматривала.

В тот четверг у неё была особенно тяжёлая смена, ревизия. Утром Федя сам вызвался, мол, я сегодня дома, приготовлю ужин и посуду перемою. Люба даже обрадовалась, сказала мне по телефону в обед, что хоть один вечер отдохнёт.

Я пришёл с работы минут за пять до неё. На кухне стояла гора тарелок, в раковине сковорода с присохшими макаронами, на плите пустая кастрюля. Ни ужина, ни Феди. Я только успел разуться и набрать Федю. Он сказал, что с пацанами в центре, скоро будет. А через пару минут пришла Люба.

Она постояла в дверях кухни, сняла куртку и села на табуретку, не раздеваясь дальше. Сидела и смотрела на эту сковороду. Потом встала и начала мыть. Я ей говорил: оставь, я сам, но она не отдала губку. Я не стал её вырывать, пошёл картошку на ужин чистить. 

Федя пришёл в одиннадцатом часу. Люба вышла к нему в коридор.

— Ты обещал ужин! Ты обещал посуду помыть! Я двенадцать часов на ногах, прихожу, а тут свинарник! — Мам, ну не получилось. Я весь день своими делами занимался, я не обязан отчитываться за каждый час.

Сказал он это грубо, глядя в телефон. Я ещё тогда подумал, что надо бы ему по-мужски сказать, чтоб так с матерью не разговаривал. Не успел.

— И вообще, ты просто привыкла всё контролировать. Ищешь, к чему придраться.

Люба побелела. Голос у неё стал высокий, какой я слышал от неё раза три за всю жизнь. Она начала перечислять. Как ради него бросила университет, педагогический, второй курс. Как вышла на работу, когда ему ещё года не было, потому что денег не хватало. Как двадцать лет не могла себе позволить ни курсы, ни поездки, ни просто вечер для себя, чтобы сыночку жилось хорошо. В общем, вспомнила всё.

Федя слушал молча, ботинки так и не снял. Потом спросил тихо:

— Мам, а я что, теперь всю жизнь должен за это расплачиваться? За то, что ты решала ещё до того, как я родился? — Если бы не беременность, у меня бы вся жизнь сложилась по-другому!

Сказала и сама, по-моему, испугалась. Но было уже поздно.

— Я тебя не просил меня рожать, — сказал Федя. — И виноватым за то, что я появился, я себя чувствовать не обязан.

Я вышел к ним из комнаты. До этого я надеялся, что они как-нибудь сами докричатся и разойдутся, как обычно. А тут понял, что не разойдутся.

—  Успокоились оба! Да, Федя неправ, он обещал и не сделал, и разговаривает по-хамски. За это с него спрос. Но университет-то твой тут при чём? Ребёнка мы с тобой тогда вдвоём решили оставить, я хорошо помню. Его никто не спрашивал.

Она повернулась ко мне, и я понял, что теперь достанется и мне. В глазах жены стояли слёзы, разума в них не отражалось.

— Ну конечно! Для вас обоих всё, что я делаю, — само собой разумеется. Ерунда!

Федя помолчал и сказал:

— Мам, за посуду и за то, что не сделал, как обещал, — да, виноват. Извини. А слушать, что я тебе жизнь сломал тем, что родился, я больше не буду.

Он ушёл в свою комнату, через десять минут вышел с рюкзаком и уехал ночевать к приятелю. Люба ушла в спальню. Я домыл посуду.

Через три дня Федя позвонил мне, не ей. Сказал, что нашёл комнату недалеко от колледжа, за двенадцать тысяч, хозяйка нормальная. Будет работать и доучиваться. Я спросил, хватит ли ему. Он сказал, что посчитал, хватит, если ужаться. В субботу заехал за вещами.

Люба вышла в коридор, когда он уже складывал в коробку зарядки и кружки, какие-то вещи.

— Сбегаешь, да? Вместо того чтобы научиться матери помогать? — Мам, я лучше буду сам за жильё платить и сам за собой убирать. Чем каждый день слушать, сколько ты из-за меня потеряла.

Я донёс ему коробки до машины. Останавливать не стал. Ключ от квартиры он оставил себе, я сам сказал, чтобы оставил.

Дома меня ждал скандал. Жена вопила, что я её не поддержал, что позволил сыну вести себя, как хочется, что вообще никак не разрулил ситуацию, позволив сыну просто сбежать.

— Люб, ты могла с него требовать помощи по дому. Это правильно, я бы тебя поддержал. Но ты ему выставила счёт за всю свою жизнь. А это уже другое.

Она ничего не ответила, ушла смотреть телевизор. Я уверен, что она и сама о своих словах жалеет, просто гонору слишком много, чтобы хотя бы перед собой признать, как была неправа с этими упрёками к сыну про загубленную молодость.

С тех пор прошло три недели. Федя живёт в своей комнате, я был у него один раз, привёз старую микроволновку. На столе тетради, на ноутбуке открыта курсовая. Порядок у него, честно говоря, такой, какого дома в его комнате отродясь не было. С матерью он пока разговаривает коротко, звонит в основном мне. Люба про него спрашивает тоже через меня: ест ли, не болеет ли. Сама ему пока не звонит, и он ей тоже.