Жена перестала убирать и готовить после родов. Ребенку уже три года, а мы живем в грязи и едим пиццу

Мы с Алиной женаты пять лет. Когда мы только начали жить вместе, она сразу предупредила: «Я не фанатка быта. Не жди от меня стерильной чистоты и пирогов каждый день». Я, влюбленный по уши, только отмахнулся. «Мне нужна жена, а не домработница», — сказал я тогда. И это была правда. Я сам не безрукий, могу и картошку почистить, и полы помыть, и рубашку погладить.

Первые два года все было нормально. Мы делили обязанности пополам. В субботу устраивали совместную уборку, по вечерам готовили что-то простое — макароны с сосисками, гречку с курицей, салаты. Дома было уютно, хотя идеального порядка не было. Книги на столе, плед комком на диване — это мелочи.

А потом родился наш сын Димка.

Первые месяцы были адом, как у всех. Колики, бессонные ночи, вечный плач. Я понимал: Алина устает. Я взял на себя все закупки, готовку (когда успевал), стирку. Вечерами после работы качал сына, чтобы жена могла поспать хоть пару часов. Я видел ее круги под глазами и чувствовал вину за то, что ухожу на работу, а она остается в этом дне сурка.

— Ничего, — успокаивала меня моя мама. — Подрастет малыш, станет легче, Алина втянется.

Димке исполнился год. Стало легче? Да, сын стал спать по ночам. Но быт почему-то не вернулся. Алина по-прежнему ходила в пижаме до обеда, а гора грязной посуды в раковине стала постоянным элементом интерьера.

— Я не успеваю, — говорила она, когда я осторожно спрашивал про ужин. — Димка везде лезет, глаз да глаз.

Димке исполнилось два. Он пошел в частный садик на полдня. Алина не работала, сидела дома. Но ситуация дома только ухудшалась.

Сейчас сыну три. Он ходит в сад на полный день. Алина все еще не работает («Я ищу себя», «Надо восстановиться»). Но дома...

Дома — хаос.

Я прихожу с работы в семь вечера. В прихожей спотыкаюсь о разбросанную обувь (не Димкину, а Алины). На кухне стол завален какими-то бумажками, кружками с засохшим кофе, крошками. В раковине — посуда за весь день. Плита залита чем-то жирным.

Ужина нет. В холодильнике — повесившаяся мышь и просроченный йогурт.

— Алин, что на ужин? — спрашиваю я, стараясь сдерживать раздражение.

Она сидит на диване с телефоном, даже не поднимая головы:

— Ой, я не успела. Закажи что-нибудь. Роллы хочу.

— Алина, мы ели роллы позавчера. Вчера была пицца. Позапозавчера — бургеры. У нас бюджет не резиновый, и желудок тоже. Почему нельзя сварить суп? Или просто запечь курицу? Это же дело пяти минут — закинуть в духовку!

Она наконец отрывается от экрана. Взгляд обиженный:

— Ребенок в саду до пяти вечера! Ты его забираешь и идешь домой. Чем ты занималась с девяти утра до пяти?

— У меня были дела! Я ходила на маникюр, потом в магазин, потом устала... Ты не понимаешь, как это тяжело — сидеть в четырех стенах! У меня депрессия, может быть!

Депрессия. Это слово стало ее щитом. Любая попытка поговорить о быте разбивается о «ты бесчувственный сухарь, не ценишь мой труд матери».

Какой труд? Димка в саду!

В прошлую субботу я не выдержал. Я проснулся и увидел слой пыли на тумбочке, такой, что можно рисовать. В ванной — гора нестиранного белья, которая скоро начнет жить своей жизнью. На полу в гостиной — липкие пятна от сока, которым уже неделя.

Я начал убираться. Молча. Пылесосил, мыл, тер. Алина сидела и смотрела сериал.

— Может, поможешь? — спросил я, вытирая пот со лба.

— Я Димку развлекаю, — ответила она, кивая на сына, который сам играл в машинки на ковре.

— Он сам играет! Алина, возьми тряпку. Протри хотя бы зеркала.

— Ты сегодня какой-то агрессивный, — заявила она. — Тебе что, сложно? Ты же мужик, у тебя сил больше.

— Мне не сложно! — я швырнул тряпку в ведро. — Мне обидно! Я работаю по десять часов, обеспечиваю нас, плачу за садик, за квартиру, за твои маникюры! И приходя домой, я становлюсь уборщицей и поваром! А что делаешь ты?

— Мать — это не профессия, когда ребенку три года и он в саду! Это статус! Алина, посмотри вокруг! Мы живем в свинарнике! Мы едим фастфуд! У Димки гастрит будет к школе!

— Не нравится — найми домработницу! — отрезала она и ушла в спальню, громко хлопнув дверью.

Домработницу. С моей зарплатой, из которой уходит львиная доля на ипотеку и бесконечные доставки еды, домработница — это роскошь.

Я сел на кухне. Руки тряслись. Я люблю Алину. Но я устал. Я устал приходить в грязную квартиру. Устал искать чистые носки в куче белья. Устал есть пельмени.

Вечером я попытался поговорить спокойно.

— Алин, давай составим график. Я не прошу тебя быть Золушкой. Давай просто: я пылесошу, ты моешь полы. Я закупаю продукты, ты готовишь ужин. Простой ужин. Гречка, котлеты.

— Я не хочу быть кухаркой! — взвилась она. — Я творческая личность! Меня быт убивает!

— А меня убивает грязь! — я тоже повысил голос. — Если тебя убивает быт, иди работай! Наймем клининг, будем заказывать полезную еду. Но ты же и работать не хочешь!

— Ты меня гонишь на работу?! — слезы брызнули из глаз. — Ты хочешь сбагрить ребенка бабушкам, а меня загнать в офис?! Тиран!

Но сегодня я пришел домой и увидел ту же картину. Гора посуды. Грязный пол. Алина в телефоне.

— Закажи пиццу, — сказала она, не глядя на меня.

Я открыл холодильник. Достал яйца, молоко. Молча пожарил себе и сыну омлет. Поели. Помыл за собой и за Димкой тарелки. Ее тарелку, грязную с утра, оставил в раковине.

— А мне? — спросила Алина, заходя на кухню на запах еды.

— А тебе пицца, — ответил я. — Заказывай. На свои деньги, если остались с пособия. Моя карта для доставок заблокирована.

Она посмотрела на меня как на врага народа.

— Ты серьезно? Ты оставишь жену голодной?

— Я оставил на столе продукты. Плита работает. Руки у тебя есть.

Она ушла, хлопнув дверью.

Я сижу в кухне и думаю: это конец? Или начало конца? Я не хочу развода. Я хочу нормальной семьи. Где забота — это улица с двусторонним движением. Где жена встречает не с претензией, а хотя бы с чистым столом.

Неужели я прошу слишком многого? Или я действительно превратился в тирана, требующего от «творческой личности» борщей?

Но, глядя на липкое пятно на полу, которое я специально не вытер в субботу (проверить, заметит ли), я понимаю: дело не в борщах. Дело в уважении. Которого, кажется, больше нет.