Жена сама отправила меня в танцевальный кружок, а потом устроила сцену ревности прямо на площадке

Искусством заниматься дано не всем, увы. У кого‑то есть талант и предрасположенность, а кто‑то, уж извините за грубость, бездарен от природы и по призванию. И это не хорошо и не плохо, просто факт: один человек рисует шедевры, другой — схематичных человечков из палочек, а третий и палочки‑то криво изобразит.

У меня, например, с малолетства прослеживались способности к хореографии. Серьёзно. Я, бывало, врублю по телевизору какую‑нибудь «Утренняю почту» или там концерт праздничный, и всё — ноги сами в пляс, руки красиво разлетаются, в голове музыка отстукивает ритм. В школе, помню, на дискотеке стою, вроде бы стесняюсь, а тело всё равно подёргивается — как ни пытайся изобразить из себя сурового подростка, организм живёт своей танцевальной жизнью.

Но ни о какой реализации задатков до определённого времени и речи не шло. Я ведь выходец из типично рабочей семьи, знаете ли. Отец — слесарь на заводе, мать в столовой поваром. Там что считается правильным? «Мужик должен уметь работать руками. Максимум, что ты можешь под музыку — это кувалдой по рельсу стучать в такт». Танцы у нас считались чем‑то… ну, не то чтобы позорным, но странным. «Не мужское это дело, вон, в футбол лучше поиграй» — стандартный набор фраз.

В итоге танцевал я только на школьных дискотеках и на свадьбах дальних родственников, когда уже всех расслабит салатом «Оливье» и шампанским. Но тянуло. Прямо физически. Видел в каком‑нибудь клипе красивое движение — и потом втихаря дома перед зеркалом повторял. Если бы кто‑то тогда поставил меня в зал и показал, что делать, глядишь, сейчас бы писал не это, а сидел где‑нибудь преподавателем по сальсе.

А потом годы шли, романтика юности испарилась, на первый план вышли ипотеки, кредиты, какой‑никакой карьерный рост. Я стал более или менее состоявшимся человеком, получил образование, обзавёлся лишними килограммами и стабильной работой. И вот как‑то под сорок меня накрыло: «А чего это я всю жизнь хотел танцевать и так ни разу и не попробовал по‑настоящему?»

Думал‑думал и решил: раз в футболе из меня Пеле не вышел, в боксе — второй Тайсон тоже не вырисовывается, то почему бы наконец не дать шанс той самой хореографии. И, что символично, полез я в интернет не искать машины или удочки, а искать… танцевальную студию для взрослых.

Нашёл недалеко от дома школу, где были занятия по парным танцам для «совсем начинающих» и главное — по вечерам, чтобы работа не страдала. Сижу я, значит, за компьютером, представляю себя таким плавным, изящным, как в фильмах, и тут мысль: «А чего я один пойду? Надо жену зазвать, пусть тоже двигается, а то сидячий образ жизни у нас обоих».

Жена моя Катя относилась ко всем этим «кубинам‑сальсам» с изрядным скепсисом. Её стандартная фраза была: «Твои эти танцы — нелепые тряски, ноги в разные стороны, да ещё и под чужую музыку». Но, вдохновлённый своим порывом, я всё равно предложил:

— Слушай, а давай запишемся на парные танцы? Вместе. Для здоровья, для фигуры, да и вообще — развлечение какое‑никакое.

Честно говоря, я ожидал долгих препирательств, аргументов, вздохов и «ты что, с ума сошёл, в моём‑то возрасте?» Но Катька, к моему удивлению, согласилась почти сразу.

— Ну давай попробуем, — сказала она, пожав плечами. — Только если мне не понравится, ты не ной, что я брошу.

Она, видимо, решила, что это такой мой очередной «пунктик», который через неделю пройдёт, как желание по утрам бегать.

Пришли мы в первый раз. Зал в обычном фитнес‑клубе: зеркальная стена, паркет, в углу колонки, пахнет смесью дезинфектора, пыли и чужого пота. Народ собрался самый разный: молодые пары, несколько дам «за пятьдесят», один мужик, явно приведённый против воли — судя по его лицу, он думал, что танцы — это разновидность пытки.

Тренерша — немолодая женщина, лет под пятьдесят, но очень стройная и бодрая. Из тех, которые сделают шпагат быстрей, чем ты успеешь сказать «шпагат». Встретила она нас без лишнего восторга, деловито так:

— Новенькие? — кивнула, даже не улыбнувшись. — Ладно, встаньте пока в конец, сейчас разминка.

Началась разминка. Я вдруг понял, насколько моё тело соскучилось по движениям. Музыка, пусть и простая, латино‑что‑то‑там, а мозг уже начинает считать «раз‑два‑три‑четыре», руки сами хотят двигаться в нужный момент. Тренерша показала пару базовых шагов, объяснила, где правая, где левая (актуально, да), как держать корпус. Я втянулся почти сразу, будто вспоминал то, чего никогда не учил.

А вот Катю будто подменили. Моя вечно ироничная, уверенная в себе жена превратилась… ну как бы помягче сказать… в беременного тюленя на льдине. Ноги путаются, руки живут своей жизнью, взгляд потерянный: «Что вообще происходит и почему мои конечности не слушаются?»

При этом надо отдать ей должное — она не сдалась. Честно пыталась хоть как‑то повторять за тренером, иногда даже попадала в такт. Но стройности и гармонии в этих движениях было минимум.

Тренерша на неё покрикивала, но без злобы:

— Девушка, корпус выше, не сутультесь. Ну не мнуть капусту руками, вы же не в огороде.

Я иногда краем глаза ловил Катин взгляд. Там читалось всё: и злость на себя, и обида на мир, и желание убежать, и немой вопрос: «Зачем я вообще на это согласилась?»

На второй раз результат был примерно тот же. Я к тому времени уже радовался каждому более‑менее правильному па, засыпал дома под ритмы бачаты, а Катя… Катя становилась всё больше похожа на того самого тюленя. Только если в первый раз тюлень был растерянный, то теперь — злобный и на нервах.

К концу второй тренировки, когда тренерша в который раз подтянула ей плечо, выпрямила спину и попросила «не убивать музыку», Катя посмотрела на меня глазами, налитыми кровью. Я даже на секунду подумал, что она сейчас бросит в меня своей кроссовкой.

В раздевалке, уже после занятия, когда мы стояли у шкафчиков, она вдруг выдала монолог. Сначала — короткий, но ёмкий поток мата в адрес хореографии как явления. А потом — формулировку:

— Вот что, милый мой муж, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — я сюда больше ни ногой. Ни под каким соусом. А ты ходи, занимайся. Слова тебе дурного не скажу.

Я, как порядочный супруг, попытался изобразить трагедию:

— Ой, да ты что, родная, да как же я без тебя, в этом жестоком мире танцев…

Но она отрезала:

— Давай вот без этого театра. Если я сказала, что всё в порядке и я не буду ревновать, значит, можно.

Заметьте, да? Я тогда не заметил. Слово «ревновать» пролетело мимо ушей. А ведь не было ни малейшего повода для ревности: даже более или менее симпатичных женщин на горизонте не наблюдалось, только парочка загнанных домохозяек да парами пришедшие супружеские уставшие.

Но я, блаженный, пропустил это. Зря, как вы уже поняли.

Пару следующих занятий я отходил один. Тренерша меня особо не трогала, видимо, решив, что «мужчина, который пришёл один, — это уже подвиг». Ставила в середину, показывала комбинации, поправляла стойку. Я занимался в основном растяжкой, какими‑то вспомогательными упражнениями, временами танцевал в тройках, когда кому‑то не хватало пары.

А потом тренерша объявила:

— Так, у нас перекос по парам. Девушек больше. Нужно выровнять, чтобы у всех был партнёр. — И, поводив глазом по залу, ткнула пальцем в одну из дам. — Люба, встаньте с ним. — И на меня пальцем.

Люба… Как вам её описать. Пышнотелая дама, не девочка, мягко скажем, но с хорошей осанкой. Лет тридцать пять, может, сорок. Матерью‑одиночкой она оказалась — я потом узнал, но это уже детали. Внешне — не совсем мой тип. Не красавица из фильмов, не фитоняшка, так сказать. Обычная женщина, у которой жизнь уже успела пройтись катком, но она не сломалась.

При этом очень приятная особа. Спокойная, без этих «ой, вы мне на ногу наступили, всё, я умираю», без истерик и флирта. Улыбается редко, но, если улыбается, — по‑настоящему, до глаз. Разговаривали мы с ней в перерывах о самом нейтральном: работа, дети (у неё сын, у меня дочь), какие фильмы смотрели. Ни намёка на желание крутить романы. Чисто танцы. Я даже внутренне порадовался: вот бы побольше таких, а не этих «я пришла мужа искать».

Мы с Любой быстро нашли общий ритм. У неё чувствовался какой‑то музыкальный слух, движение тела более‑менее логичное, так что в паре мы смотрелись… ну, по словам тренерши, «терпимо». Раз оттанцевали, два, три. Я стал ходить на занятия с ещё большим удовольствием: одно дело махать руками в воздух, и совсем другое — вести партнёршу, чувствовать, как вы вместе попадаете в такт.

И вот на каком‑то семейном ужине Катя, между делом помешивая суп, спросила:

— Ну что, как твои танцы? Далеко ли ушёл от «белого медведя на льду»?

Я, такой довольный, не подумав, вывалил всё, как на духу. И про то, как тренерша похвалила мою осанку («редкость для вашего возраста и веса», ага), и про новые движения, и, конечно, про Любу. Как мы с ней разучиваем «чувственные элементы», как тренерша нас ставит впереди, чтобы другие на нас смотрели.

Никакой левой мысли у меня не было, честное слово. Просто делился тем, чем живу. Жена вроде как должна быть тем человеком, с которым можно поговорить обо всём. Логика, казалось бы.

Катя слушала, не перебивая. Только как‑то странно прищурилась в момент, когда я упомянул, что Люба — мать‑одиночка. Ничего не сказала в ответ. Никакого скандала не закатила. Просто… посмотрела. Так, что мне на секунду стало не по себе. Но я опять, как водится, списал всё на усталость и забил.

А на следующий день, в самый разгар тренировки, произошло то, чего я точно не ожидал.

Представьте: играет музыка, такой себе медленный, но выразительный танец. Свет немного притушен, в зеркале отражаются парочки. Я с Любой как раз вхожу в тот самый «поток»: веду её, чувствую, как у неё под моей ладонью двигается лопатка, как она заранее угадывает шаг. Красота, гармония, без единой мысли о чём‑то, кроме музыки и движения.

И тут дверь в зал с грохотом распахивается. Я даже сначала подумал, что это кто‑то случайно. Но нет. На пороге — моя супруга.

С выпученными красными глазами, дыхание тяжёлое, как у загнанного зверя, на лице какое‑то подобие оскала, совершенно не похожего на улыбку. Волосы растрёпаны, куртка расстёгнута. И с первых секунд — без «здравствуйте», без «извините», без чего бы то ни было — она начинает орать.

— Вот ты тут чем занимаешься, тварь болотная! — буквально взвывает она на всю залу. — А я‑то думаю, чего ты зачастил сюда!

Я от шока даже не сразу перестал вести перепуганную Любу в танце. Мы ещё пару шагов сделали по инерции, прежде чем остановились. В зале выключили музыку, все обернулись. Тренерша застыла с открытым ртом.

— Что случилось? — выдавил я, ощущая, как уши горят. — Я… я ничего плохого не сделал!

— А-а-а, не сделал?! — почти захлёбываясь, кричала Катя. — А это кто такая, а? — ткнула пальцем в Любу. — И чего ты к ней жмёшься, как клещ? Во кобель нашёлся! Танцор, блин!

Люба побледнела, попыталась что‑то вежливо сказать, что «мы только танцуем». Тренерша шагнула вперёд:

— Девушка, у нас занятие, вы мешаете…

Но остановить Катю было уже невозможно. Она выдала полноценный скандал, со всеми нужными составляющими: оскорблениями в мой адрес («козёл», «кобель», «предатель»), обвинениями в адрес Любы («разведёнка, конечно, только и ищет, к кому прицепиться»), угрозами, что «выйдет мне боком».

Я пытался вставить хоть слово:

— Кать, ты сама ушла с этих танцев. Ты сама сказала, что не будешь ревновать. Я только танцую, вот люди стоят, все видели…

— Ага! — перекривила она. — А я должна была поверить, что ты тут чисто тело растрясать ходишь? Я, между прочим, надеялась на твой разум и думала, что ты сбежишь следом за мной, человек семейный! А ты что? Нашёл тут себе «Любу» и крутишься вокруг неё.

Я оглядел зал. Народ, конечно, таращился, но лица у всех были… скорее сочувствующие, чем осуждающие. Видимо, не первый раз видели подобные сцены. Тренерша, поняв, что ситуацию словами не разрулить, махнула рукой и тихо сказала:

— Давайте, ребята, на сегодня всё. Продолжим в следующий раз.

«В следующий раз», ага.

Когда Катя, наоравшись, вывалилась из зала, хлопнув дверью так, что зеркала дрогнули, я стоял посреди комнаты, чувствуя себя полным идиотом. Передо мной несчастная Люба, красная, смущённая, шепчет:

— Извините, я, наверное, к вам больше не подойду…

Я стал ей что‑то объяснять, что это недоразумение, что она ни при чём. Но осадок остался. У всех. В том числе у меня.

Дома, разумеется, состоялся второй акт спектакля. Катя снова вспоминала все мои грехи, начиная от немытой посуды в студенчестве, и заканчивая тем, что я «танцую, как будто мне двадцать пять». Ни один аргумент не помог. Ни то, что она сама бросила занятия. Ни то, что сама клятвенно обещала не ревновать. Всё натолкнулось на бетон:

— Я думала, ты мужик с головой! — кричала она. — А ты… ты готов неизвестно с кем по чужим телам тереться, лишь бы в такт!

В итоге, после бессонной ночи с тяжёлыми вздохами и разборками, я принял единственно возможное на тот момент решение. Я ушёл с танцев. Сказал тренерше, что семейные обстоятельства, извинился перед Любой и понуро забрал из раздевалки свои кроссовки. Внесённые деньги за оставшиеся занятия мне, естественно, никто не вернул — да я и не рассчитывал. Считай, заплатил за урок по семейной психологии.

А вот Кате вдруг стало легко. Спокойно. Мигом. Как выключатель щёлкнули. Как только узнала, что я больше не хожу в зал, сразу улыбаться начала, чай мне наливать, интересоваться, «как день прошёл». И ведь, паразитка, сколько терпела внутри, накапливала, ревность свою жевала, как жвачку. Наверное, не сболтни я про Любину фигуру, до сих пор бы молчала, но в себе варилась.

Теперь вот сижу и думаю, куда бы кинуть кости. Танцы мне реально дали понять, что телу нужны физические нагрузки, но желательно с долей искусства, а не просто штангу тягать. К тому же, когда ты ощущаешь, что у тебя получается, бросать совсем обидно.

Наверное, попробую затащить свою ненаглядную в бассейн. Она плавать умеет и любит — скорее всего, не откажется. Там и спина разгружается, и колени не мучаются, и вообще врачи хвалят. Хотя… там ведь женщины в купальниках. То есть, с её точки зрения, считай — голые. Это ещё хуже.

Представляю себе: плыву я брассом по своей дорожке, никого не трогаю, и вдруг из воды, как Ктулху, выныривает Катя с криком: «Значит, ты тут, гадыш, на чужие попы в слитных купальниках смотришь?!» И топит меня прямо в средней дорожке под одобрительные взгляды пенсионерок из аквааэробики.

Может, ну его, этот «спорт с искусством»… Схожу лучше на шахматы. Там максимум, что мне грозит, — это ревность к ферзю.