Жена сменила платья на толстовки, и я перестал ее узнавать

Марина всегда одевалась элегантно. Платья, юбки, блузки, каблуки. Даже в магазин за хлебом — причёска, макияж, подобранный образ. Я гордился этим. Шёл рядом с красивой женщиной и видел, как другие мужчины оборачиваются. Моя жена. Моя.

А потом ей исполнилось сорок.

Перемены начались незаметно. Сначала — кроссовки вместо каблуков. Мол, спина болит, неудобно. Я понял, согласился. Здоровье важнее.

Потом — джинсы вместо юбок. Широкие, мешковатые, непонятного фасона. Как у подростков, которые катаются на скейтах.

— Это что? — спросил я, когда она вышла в них первый раз.

— Джинсы. Нравятся?

— Они же на три размера больше.

— Это оверсайз. Сейчас так носят.

Кто носит? Где носят? Я видел нормальных женщин в нормальной одежде каждый день. А моя жена решила стать... кем?

Дальше — больше. Платья исчезли из шкафа. Вместо них появились толстовки — огромные, бесформенные, с капюшонами и надписями. Футболки до колен. Какие-то мешки, которые называются «худи».

Марина ходила в этом дома. Потом — в магазин. Потом — на встречу с подругами. Потом — везде.

— Мы идём на юбилей к Сергею, — напомнил я в пятницу. — Что наденешь?

— Вот это, — она показала на себя. Широкие брюки, свободный свитер, кроссовки.

— На юбилей?

— А что не так?

— Марина, там будут люди. Нормально одетые люди.

— Я тоже нормально одета.

Я смотрел на неё — на женщину, с которой прожил восемнадцать лет. Которая раньше часами выбирала платье для выхода. Которая не выходила из дома без каблуков. Которой я гордился.

Теперь она выглядела как уставший подросток. Или как человек, которому всё равно.

— Может, наденешь что-то другое? Платье какое-нибудь?

— У меня нет платьев. Я их раздала.

— Раздала?!

— Подруге отдала, племяннице. Мне они больше не нужны.

Не нужны. Восемнадцать лет — нужны были. А теперь — нет.

На юбилей мы всё-таки пошли. Марина — в своём свитере и брюках. Я — в костюме, как идиот. Жёны коллег смотрели на неё с недоумением. Некоторые — с сочувствием. Ко мне.

Вечером я не выдержал.

— Марина, что происходит?

— В смысле?

— С тобой. С твоей одеждой. Ты выглядишь как... не знаю. Не как жена.

— А как должна выглядеть жена?

— Нормально! Красиво! Элегантно!

— Кому должна?

Вопрос повис в воздухе. Я не знал, что ответить.

— Мне, — сказал наконец. — Я хочу видеть рядом красивую женщину. Как раньше.

Марина села на диван, посмотрела на меня долгим взглядом.

— Олег, ты знаешь, сколько времени я тратила на это «раньше»? Каблуки, от которых болели ноги. Платья, в которых нельзя нормально двигаться. Бельё, которое врезается. Колготки, которые рвутся. Макияж, укладка, маникюр. Два часа каждое утро — чтобы выглядеть «элегантно».

— И что?

— И мне надоело. Сорок лет — это когда понимаешь, что жизнь конечна. Что можно потратить оставшееся время на удобство. На себя. А не на чужие взгляды.

— Мой взгляд — не чужой. Я твой муж.

— Муж, который любит не меня, а мою упаковку?

Удар был болезненным. Я замолчал.

Она продолжила:

— Ты когда-нибудь спрашивал, удобно ли мне? На тех мероприятиях, куда мы ходили? Я стояла на каблуках по четыре часа. Ноги немели, спина отваливалась. Но я улыбалась — потому что должна была выглядеть.

— Но ты же сама выбирала эту одежду...

— Нет. Я выбирала то, что от меня ожидали. Ты, твои коллеги, общество. Элегантная жена успешного мужа. Витрина.

— Ты не витрина.

— Тогда почему тебе важнее, что на мне надето, чем то, как я себя чувствую?

Я не нашёлся с ответом. Потому что она была права — мне действительно было важнее.

Следующие дни я присматривался. К ней, к себе, к своим реакциям.

Марина в своих толстовках выглядела... расслабленной. Спокойной. Она больше не дёргалась у зеркала, не переодевалась по три раза перед выходом. Не жаловалась на ноги после прогулок. Не скидывала каблуки сразу за порогом с выдохом облегчения.

Она улыбалась чаще. Двигалась свободнее. Смеялась громче.

А я всё думал о том, как она выглядит со стороны.

В выходные поехали к её родителям. Марина — в джинсах и худи. Тёща посмотрела на неё, потом на меня.

— Что-то ты, Мариша, себя запустила.

— Не запустила, мам. Просто перестала мучиться.

— А муж что думает?

Марина посмотрела на меня. Ждала ответа.

— Муж привыкает, — сказал я.

Она улыбнулась. Едва заметно, одними глазами.

Вечером, дома, я признался:

— Мне сложно. Правда сложно. Я привык к другой тебе.

— К другой мне — или к другой картинке?

— Не знаю. Наверное, к картинке.

— Это честно, — она села рядом. — Но картинка — это не я. Я — вот эта. В толстовке. С удобными ногами. Без боли в спине.

— Но совсем без платьев?

— Почему совсем? На особые случаи — можно. Если мне захочется. Не потому что должна — а потому что хочу.

— А если я попрошу?

— Зависит от просьбы. Попросишь надеть что-то красивое на нашу годовщину — надену. Попросишь каждый день ходить на шпильках — нет.

Компромисс. Не тот, которого я хотел — но тот, который был честным.

Прошёл месяц. Я перестал вздрагивать при виде её худи. Перестал намекать на платья. Перестал сравнивать с тем, что было раньше.

И заметил кое-что странное: она стала красивее.

Не потому что одежда изменилась — потому что изменилось её лицо. Исчезло напряжение, которое я раньше не замечал. Исчезла постоянная сосредоточенность на том, как она выглядит. Появилась лёгкость, которой не было годами.

Она смеялась — и не поправляла причёску. Садилась на корточки, чтобы погладить соседскую собаку — и не думала о юбке. Бежала за автобусом — и не спотыкалась на каблуках.

Свободная. Настоящая.

В субботу мы пошли гулять. Она — в своих мешковатых джинсах и кроссовках. Я — в джинсах и кроссовках тоже. Впервые за годы.

— Удобно? — спросила она с ухмылкой.

— Нормально.

— Просто нормально?

— Ладно. Удобно.

Она засмеялась. Взяла меня под руку.

Мы шли по парку, и никто не оборачивался. Никто не смотрел на мою элегантную жену с завистью. Мы были просто парой — немолодой, обычной, в удобной одежде.

И мне было хорошо.

— Знаешь, — сказал я, — я, наверное, идиот.

— Только сейчас понял?

— Я хотел, чтобы ты выглядела для других. Для коллег, для знакомых, для случайных людей на улице. А ты живёшь со мной, не с ними.

— Верно.

— Прости.

Она остановилась, посмотрела на меня.

— За что?

— За то, что думал об упаковке больше, чем о тебе внутри.

Марина обняла меня — крепко, по-настоящему. В своей толстовке, в кроссовках, без макияжа.

И я понял: вот эта женщина — моя. Не картинка для чужих глаз. Не витрина. Живой человек, который хочет жить удобно.